Я вскочил с раскладушки. Дешевый телефон чуть не вылетел из трясущихся рук. Дыхание
перехватило от ярости и жгучего, невыносимого стыда. Меня оценивали. Меня, Аркадия
Васюкова, пропускали через какой-то унизительный фильтр, взвешивали на весах и отбраковывали
с первого же сообщения! Женщины за сорок, эти «одинокие и брошенные», которых я
планировал осчастливить своим присутствием, оказались расчетливыми, жесткими аудиторами. Они
ничем не отличались от Зои! Они не велись на красивые слова про «душу» и «традиционные
ценности». Они четко, как сканеры, считывали между строк мою финансовую несостоятельность.
Эпоха наивных домохозяек, готовых тащить мужика на своем горбу за один только факт наличия
штанов в доме, безвозвратно ушла.
Весь день я провел, маниакально листая анкеты. Я снижал планку. Я писал женщинам старше
пятидесяти. Я писал разведенным с тремя детьми. Я писал тем, чьи лица были откровенно серыми
и измученными тяжелой жизнью. Но сценарий повторялся раз за разом с пугающей,
математической идентичностью. Стоило мне попытаться уйти от конкретных вопросов о доходе,
месте жительства или пригласить на «бесплатную прогулку», как меня мгновенно выводили на
чистую воду и блокировали. Рынок изменился. Никто больше не хотел брать «кота в мешке» в
обмен на комплименты. Женщины научились считать свои ресурсы.
К восьми вечера, получив пятый отказ подряд от женщины, работающей простым кассиром, у
которой хватило наглости спросить, какая у меня марка машины, я сорвался. Мое
уязвленное, растоптанное в кровавую кашу эго, не имеющее больше рядом Зои, на которую можно
было бы безнаказанно выплеснуть этот яд, требовало немедленного реванша. Я зажал
кнопку микрофона в чате.
— Да вы все просто меркантильные стервы! — заорал я в динамик телефона, меряя шагами
грязную кухню Сани. Мой визгливый голос эхом отскакивал от засаленных стен. — Вам всем
только кошелек нужен! Вы забыли, что такое женское предназначение! Мужчину нужно ценить за
душу, за его внутренний мир, за то, что он просто есть рядом! А вы — калькуляторы ходячие!
Проститутки бытовые! Вы сгниете в своем одиночестве со своими котами, потому что нормальные
мужики к вам на пушечный выстрел не подойдут! Подавитесь своими квартирами!
Я отпустил палец. Аудиосообщение улетело собеседнице. Я тяжело дышал. Грудь судорожно
вздымалась. На секунду мне показалось, что я одержал верх, высказав им всем правду в лицо,
поставив их на место. Но через три секунды дешевый экран приложения моргнул.
Фотографии женщин исчезли. Мой профиль с идеальным турецким костюмом схлопнулся в черную
точку. На белом фоне появилась красная, равнодушная системная табличка: «Ваш
аккаунт навсегда заблокирован за нарушение правил сообщества, оскорбительное поведение и
агрессию в адрес других пользователей».
Я тыкал пальцем в экран. Пытался перезагрузить приложение, нажимал неактивную кнопку
«Оспорить решение». Бесполезно. Алгоритм меня выплюнул. Я был физически отрезан от
рынка. Меня сняли с торгов. Я оказался стопроцентным неликвидом, бракованным товаром,
который не подлежит даже уценке.
В прихожей громко заскрежетал замок. Вернулся Саня со смены. Он вошел на кухню,
тяжело ступая и даже не разуваясь. Молча подошел к столу. Достал из шуршащего
полиэтиленового пакета бутылку самой дешевой, сивушной водки с криво наклеенной этикеткой и
бросил рядом толстое кольцо краковской колбасы в жирной целлофановой оболочке. Никаких
хрустальных бокалов. Никакой аккуратной нарезки на красивой тарелочке. Саня открыл
навесной шкафчик и достал два мутных пластиковых стаканчика, оставшихся, видимо, после
какого-то древнего летнего пикника. Свернул металлическую пробку с бутылки и щедро, не
жалея, плеснул прозрачной жидкости в пластик.
— Ну чего стоишь, застыл? — хрипло спросил он, небрежно отрезая кусок колбасы прямо на
клеенке своим выкидным карманным ножом. — Деньги на коммуналку нашел? — Завтра… —
севшим, чужим голосом выдавил я, не отрывая взгляда от водки. — Завтра займу на работе.
— Смотри мне, руководитель, — он пододвинул один пластиковый стаканчик ко мне. — Пей.
Еще месяц назад я бы устроил грандиозный скандал. Я, Аркадий Васюков, пил только
французский коньяк не моложе семи лет выдержки, подолгу смакуя его из правильного пузатого
бокала, презрительно и свысока осуждая маргиналов, глушащих дешевую водку на грязных кухнях.
Я считал себя гурманом. Эстетом.
Я посмотрел на пластиковый стаканчик. На его помятые, мутные края, покрытые мелкими
царапинами. Моя рука, дрожащая мелкой дрожью, сама потянулась к столу. Я взял
этот стаканчик. Без единого слова протеста. Без тени былого высокомерия. Дешевый
пластик мягко и жалко хрустнул под моими пальцами.
Я запрокинул голову и одним глотком влил в себя теплую, вонючую жидкость. Водка обожгла
горло безжалостным огнем, ударила в нос резким запахом сивушных масел, заставив на глазах
выступить непроизвольные слезы. Я судорожно занюхал ее рукавом своего серого свитера и
молча, послушно взял протянутый Саней кусок жирной колбасы.
Я медленно жевал, глядя на лежащий на столе заблокированный китайский телефон с погасшим
экраном. В этот момент, под светом тусклой лампочки без плафона, до меня дошел весь
неподъемный, свинцовый ужас моей новой реальности. Суд не просто забрал мои деньги и станки
Зои. У меня отняли меня самого.
Тот успешный, солидный мужчина в хорошем костюме с фотографий, тот уважаемый руководитель,
к которому прислушивались, тот эстет с бокалом коньяка — его никогда не существовало в
природе. Он был лишь красивой, очень качественной голограммой, которую проецировала в
пространство Зоя. Ее неиссякаемая энергия, ее заработанные деньги, ее идеальные швы и
выглаженные по утрам воротнички создавали мою плотность. Как только она отключила
проектор, голограмма погасла в ту же секунду.
На скрипучей раскладушке остался сидеть человек, чья реальная, объективная рыночная
стоимость была в точности равна этому мутному пластиковому стаканчику с дешевой водкой.