Значит, он один. Со своими мыслями, страхами и унижением. Я отставила тарелку.
— Анн-Мари, помоги мне одеться. Что-нибудь… просторное, но теплое, пожалуйста.
— Ваше Величество! Мэтр Альбер сказал…
— Мэтр Альбер не император и даже не императрица. А я — да, и мне нужно к мужу. Не заставляй меня идти туда в ночной рубашке.
— Но ваше положение… может, мне лучше послать за Его Величеством?
Я представила, что он должен почувствовать, если кто-то сейчас пригласит его к постели слабой, больной жены. Он и так примчался бы уже сюда, в этом я ни минуты не сомневалась, если бы ему не нужно было собраться с мыслями и пережить самые острые эмоции.
Она смотрела на меня несколько секунд, затем, с почти незаметным вздохом, кивнула. Через пятнадцать минут я была одета в просторное платье из мягкого темно-серого шерстяного муслина, без корсета, только на удобных застежках спереди. На ногах — мягкие войлочные тапочки. Анн-Мари накинула мне на плечи большой клетчатый плед. Я чувствовала себя слабой, как котенок, и каждое движение давалось с усилием, но я стояла на ногах. Одну меня камеристка все же не отпустила. И в какой-то момент нашего блуждания по дворцу я была ей очень за это благодарна.
Потому что Сергея не оказалось в его официальных покоях. Не было и в кабинете. Я так устала и тело так болело, что уже хотела вернуться, когда меня осенило. Мы с Анн-Мари прошли через анфиладу комнат в самое дальнее, маленькое помещение — бывшую курительную комнату, которую он когда-то переоборудовал под нечто вроде комнаты отдыха. Дверь была приоткрыта.
Он стоял перед узким стрельчатым окном, спиной ко мне, глядя на ночной город. На столе рядом валялись разорванные черновики какого-то указа, опрокинутая стопка бумаг и пустой хрустальный графин. Он был в простых черных брюках и белой рубашке с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами. На полу лежал синий камзол с императорскими вышивками — скомканный и брошенный, будто ненужный хлам.
Я постучала костяшками пальцев в дверь. Он вздрогнул, но не обернулся.
— Я сказал, чтобы не беспокоили.
— Это я, — тихо сказала я.
Он резко обернулся. В свете одинокой лампы его лицо казалось вырезанным из серого камня. Тени под глазами были глубже, чем когда-либо. В его взгляде промелькнули страх, гнев, и нежность, и он кинулся ко мне, перехватив из заботливых рук Анн-Мари, которая, присев в реверансе, быстро удалилась, оставив нас вдвоем.
— Ты должна быть в постели, — произнес он с беспокойством, провожая до диванчика, на который я с благодарным вздохом почти легла.