Я сглатываю. Слова застревают в горле.
Десять лет. Десять лет злости, обиды, презрения. И сейчас мне нужно сказать всего одно слово.
— Спасибо, — выдыхаю я наконец.
Оно даётся мне почти физической болью.
Егор смотрит на меня внимательно. Впервые прямо в глаза. Без защиты, без попытки отвести взгляд.
— Не за что, — отвечает он после паузы. — Это сейчас меньшее из того, что я могу сделать, чтобы хоть как-то искупить вину за тот выбор, который сделал десять лет назад.
Я чувствую, как внутри поднимается знакомая стена.
Значит я была права. Дело здесь вовсе не в таланте Ване, как футбольного игрока за жизнь которого он готов бороться. Все это было лишь предлогом, чтобы заставить меня принять помощь без сожаления.
Я снова поджимаю губы и складываю руки на груди. Его красивые фразы все равно ни в чем меня не убедят.
— Ничто этого не изменит, — говорю я жёстко. — Прошлое не вернуть. Спасибо за помощь. Но не думай, что после этого что-то изменится.
Он медленно кивает.
— Я и не жду прощения, Таня.
Он делает вдох, будто собираясь с мыслями, и добавляет уже тише, почти для себя:
— Сейчас всё, чего я хочу, чтобы этот мальчик… с веснушками и таким упрямым взглядом… бегал по полю. Чтобы у него была возможность исполнить свои мечты.
Больше он не говорит ни слова, разворачивается и уходит.
Дверь тихо закрывается за ним.
И вот я остаюсь одна. С кипой бумаг, тишиной и с этим странным, щемящим ощущением в груди. Всё внутри сжимается от его слов. От того, как они прозвучали. Даже если это была ложь. Даже если просто красивые фразы.
На мгновение они показались мне пугающе искренними.
Егор
Я выхожу из клиники только под вечер. Холодная Москва встречает меня густым морозом и снегом, который так и норовит забраться под воротник, но даже так я почти не чувствую холода. Внутри у меня какой-то странный шум, будто кто-то толкает меня изнутри, и я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мыслей о Ване.
Мальчике, которого я знаю всего несколько недель, но который почему-то зацепил меня сильнее, чем кто-либо за последние годы.
Я до конца не понимаю, почему. Почему мне так важно, чтобы с ним всё было хорошо? Почему сердце сжимается, когда я думаю о том, что он сейчас в больнице, что нога может восстановиться не до конца? Я, Егор Орлов, человек, который привык контролировать всё от контрактов до корпораций, но невзирая на это, я провел целый день в заботе о чужом ребенке.
Ну… может и не совсем чужом. Что-то внутри подсказывает, что этот мальчик не так прост. Что нас связывает гораздо больше, чем просто привязанность к одной женщине.