Слабая, едва живая улыбка. Но такая родная, что я снова заливаюсь слезами.
— Ева… — шепчет она. Голос едва слышен, больше воздух, чем звук.
— Я здесь. Мам, я здесь. Всё хорошо. Ты в больнице. Всё будет хорошо.
Она смотрит на меня с нежностью, с сожалением. И вдруг словно из последних сил, говорит:
— Я… была не лучшей матерью.
Сердце сжимается.
— Мам, не надо…
— Надо. Я всё откладывала. Всегда. «Потом поговорим», «ещё успеем». А теперь… теперь я лежу здесь и понимаю, что может и не быть потом.
Я сжимаю её ладонь, прячу слёзы.
— Я злилась на отца, — продолжает она. — Он умер, оставив нам кучу долгов. Я не могла это простить. Ни ему, ни себе. Мне казалось, что всё рухнуло. — Она делает вдох, лицо бледнеет ещё больше. — Я сбежала. Вышла замуж. Подумала, так будет легче. Но только хуже стало. Хотела развестись, а он… он не согласился. Всё усложнилось.
Я чувствую, как внутри рвётся что-то тёмное.
Все мои обиды исчезают. Просто растворяются в её голосе, в её исповеди, в этой палате, полной шума аппаратов и запаха медикаментов.
— Мне жаль, — шепчет она. — Прости меня.
— Я уже простила, — говорю я. — Всё. Главное — что ты здесь. Что ты жива. Что ты проснулась.
Она снова улыбается. И я знаю, мы спасены.
Мы успели. Хоть в последний момент.
Когда я выхожу из палаты, Герман сразу поднимается.
Я бросаюсь к нему в объятия.
— Она пришла в себя, — говорю сквозь слёзы. — Мы поговорили. Мы всё… всё успели.
Он гладит меня по спине, прижимает крепче к груди.
— Всё будет хорошо, — шепчет он. — Теперь всё точно будет хорошо.
И впервые за долгое время мне легко дышать. Прошлое отпускает.
Моё сердце чистое. Без обид. Без злости. Только любовь. И благодарность. За то, что, даже будучи на грани, мы можем найти друг друга.
Мы остаёмся в городе на несколько дней.
Я каждый день навещаю маму. Уже без страха, но с трепетом. С каждым часом она становится крепче. Цвет лица приобретает здоровый оттенок. В голосе появляется жизнь.
Мы много говорим. Так, как не говорили никогда.
Без уколов, без «ты опять…» и «а помнишь, как ты…». Без защиты, без упрёков. Только сердце к сердцу.
Про детство. Про отца. Про её одиночество. Про моё.
— Мне казалось, что если я уеду, то смогу всё забыть, — говорит она однажды. — Но прошлое, оно ведь в нас. Неважно, куда мы едем, мы везем его с собой.
Я киваю. Знаю это слишком хорошо.
Мы не обсуждаем её мужа. Я не спрашиваю, она не говорит. Но я вижу, как она закрывается, когда речь заходит о нём. И понимаю, там боль. Возможно, страх. И не моя задача сейчас докапываться до истины.