— Щас укушу!
— … это напрасно, — после разумно выдержанной паузы сказал Ква. — Не бесись, это твой выбор. Ну не устроил тебя певец О-Театра, так это он тебя саму и не устроил, кто тут виноват.
— Угу. Что с ним стало-то?
— Да что с ним может быть? Жив, здоров, если не простудился. В Глоре в конце весны ужасные сквозные ветры случаются, нужно от них беречься. Да, кажется, этого красавца Налоговая Гильдия проверять собиралась, так это дело естественное…
— Ты ужасно злопамятный! — с торжеством тявкнула Теа.
— Я⁈ Ты тоже ко мне предвзято относишься. Я обычный трудолюбивый шпион, мне сроду никто претензий по злопамятности не выставлял…
— Шутник. Причем, неостроумный. Ты почему меня гулять не водишь? Потому что я уже Бывшая? Так, да⁈
— Я готов. Место присмотрел, недалеко, безлюдно, лесок есть, хотя, конечно, пальмовый…
— Так чего молчишь?
— Слушай, я не хочу, чтоб это предложение прозвучало двусмысленным намеком. Мне как сказать-то? «Пойдем, погуляем»? И что я в ответ услышу? Мы же Бывшие. И, кроме того, ты — госпожа Фоксси — девушка одинокая, тебе на берегу одной ночевать теперь неприлично.
— Да насрать мне! Мне лапы размять надо. Иначе я всех здесь загрызу! Начиная с тебя!
Госпожа Фоксси отправилась к портному, дабы «заказать и пошить кое-что в дорогу», естественно прихватив с собой верного Фратта, коего немедля сунули на «Молнию» для знакомства с Научной группой и получения учебных материалов — имелись планы на занятия в следующем длинном переходе. Лошадей Ква выпросил у новых вояк отряда морской пехоты — появились там какие-то дикари из племени «индейцев», по повадкам из молодых, да весьма ранних-головорезных. Но лошади у них были славные. Рысить по темнеющим улицам было весьма приятно, да и потом…
…Теа черной тенью носилась среди редкого и неумолчно шуршащего длинными листьями леса, ловила ошалевших местных зверушек. Ква сидел на песке с кувшинчиком легкого местного пива, смотрел на мерцающие волны прибоя, размышлял. Потом его обхватили сзади — уже не лапой, а вполне гладкой рукой — опрокинули на песок. Хищница — уже просто голая — села на него верхом, и проурчала:
— Не-не, сначала мне просто освежиться, запить…
Она в два глотка добила кувшин, капли текли по подбородку, капали на вздернутые небольшие груди, а оттуда на вздрагивающий живот Бывшего. Потом ему влепили поцелуй — жадный, жаркий, пахнущий свежей кровью, пивом, страстью…
…учились целоваться, валяясь на песке — на будущее учились, на отдаленное-отдаленное…. Потом не только наука целоваться вспомнилась, повторили то, что давно умели, прибавили чуть нового. Одиночество и свобода добавляли опьянения. Шеун лежал справа от скомканного плаща, длинный кинжал — слева. Но никто не мешал учебе. Тело потрепанного жизнью вора, чувствовалось словно заново молодое, вообще никаких намеков на проплешины, даже наоборот. И жадности было поровну, и нестерпимого желания. Мелькнула мысль «стоит такая ночь игры!», но та мысль была мимолетной, поскольку места мыслям вообще не было….