В помещении царила привычная для таких мест унылая атмосфера, пахло старым линолеумом, табачным дымом и несвежим кофе. За столом дежурный, тот самый, с которым я говорила по телефону, мрачно что-то печатал на старой механической пишущей машинке. Увидев меня, он кивнул в сторону длинного скамейки у стены.
— Ждите здесь, скоро приведем.
Я села, сжимая в руках сумку, и через пару минут из соседней комнаты вышел, вернее, его вывели под руку, Игнат. Его вид был красноречивее любых слов. Дорогой костюм был помят, на рубашке в районе ворота темнело пятно, похожее на пролитый напиток, одна сторона лица была заметно покрасневшей, а под глазом начинал проступать синеватый оттенок будущего фингала. Он шел, слегка пошатываясь, но, увидев меня, попытался выпрямиться и придать лицу выражение прежней уверенности, что получилось у него на редкость жалко и неубедительно. За ним, в сопровождении молодого человека в строгом костюме с портфелем, явно адвоката, появился Герман Зотов. Его состояние было немногим лучше: волосы растрепаны, галстук болтался на шее, а на скуле красовалась ссадина. Но, в отличие от Игната, он выглядел скорее усталым и раздраженным, чем беспомощно пьяным, и при виде меня его взгляд на мгновение встретился с моим, и в его глазах я прочла извинение и досаду, после чего он быстро отвернулся, что-то говоря своему адвокату.
Инспектор, выложив на стол несколько бумаг, начал бормотать что-то о примирении сторон, о возмещении ущерба владельцу бара, который оба господина уже гарантировали, и о нежелательности подобных инцидентов в будущем. Игнат стоял, мрачно уставившись в пол, и лишь изредка бросал на Зотова взгляд, полный такой немой, животной злобы, что стало даже немного не по себе. Зотов же, слушая инспектора, кивал, подписывал какие-то бумаги, которые ему протягивал адвокат, и всем своим видом демонстрировал желание поскорее покинуть это заведение. Когда формальности были окончены, адвокат Зотова кивнул инспектору, а затем, к моему удивлению, слегка поклонился мне, после чего его клиент, не глядя больше ни на кого, развернулся и вышел на улицу, где его, видимо, ждала машина.
Теперь очередь была за нами. Инспектор сунул Игнату какую-то бумажку для подписи, тот не глядя нацарапал на ней какую-то закорючку, после чего дежурный махнул рукой, мол, свободны. Игнат, все еще пытаясь сохранить остатки достоинства, шагнул ко мне, но походка его была столь неуверенной, что он едва не налетел на угол стола. Я, не сказав ни слова, развернулась и пошла к выходу, слыша за спиной его неуклюжие шаги. На улице он нагнал меня, и мы вместе молча направились к ближайшей дороге, где можно было поймать такси. Шли мы несколько минут, и это молчание было густым и неловким, пропитанным запахом перегара, стыда и все той же нелепости происходящего.