Когда мы вышли на более освещенную улицу, он наконец заговорил, его голос был хриплым и прерывистым.
— Алана, я… это все он начал, он намекнул, что… что у вас…., что ты… — Он не договорил, запнувшись. Я остановилась и повернулась к нему. Уличный фонарь освещал его помятое, несчастное лицо с наливающимся синяком под глазом, его разорванную воротом рубашку, его весь жалкий и неприглядный вид павшего с пьедестала идола. И в этот момент все — и боль, и гнев, и обида, и даже печаль, что я испытывала всего пару часов назад, вспоминая нашего молодого Игната, — сложилось в одну совершенную картину абсурда. Я посмотрела на него, на этого человека, который когда-то был моей вселенной, а теперь представлял собой лишь тень своего былого величия, сидящую в луже собственного же производства, и не смогла сдержать горькой, ироничной улыбки.
— Знаешь, дорогой, — сказала я спокойно, глядя прямо в его мутные глаза, — когда-то давно, в том самом ларьке, ты дрался за нашу первую выручку с каким-то хамами, и я тогда боялась за тебя, но гордилась тобой. Сейчас же ты подрался из-за своих больных фантазий в баре, и мне за тебя только безумно стыдно. И еще больше стыдно, что ты, Игнат, позвал меня, чтобы я вытаскивала тебя из этого унизительного положения. Кажется, наша жестяная коробка не просто сломалась, она проржавела насквозь.
Приглашение от Германа Зотова пришло спустя несколько дней после того гротескного и постыдного инцидента в полицейском участке, который, казалось, должен был навсегда отвратить меня от какой-либо мысли о дальнейшем, даже деловом, общении с этим человеком. Однако само приглашение было сформулировано столь безупречно и адресовано столь точно к той части меня, которая все еще стремилась оставаться профессионалом, что отказаться не представлялось возможным. Речь шла о закрытом просмотре частной коллекции старинного текстиля и кружева восемнадцатого века, принадлежавшей известному коллекционеру и меценату Аристарху Владимировичу Лопатову, чье имя в узких кругах означало доступ к сокровищам, которые никогда не выставлялись публично. Это было событие не просто светское, а профессионально значимое, шанс увидеть уникальные материалы, вдохновение для будущих коллекций, возможность установить связи в совершенно ином, аристократическом сегменте мира моды и антиквариата. Игнат, с его вечными аукционами и громкими сделками, никогда не интересовался этой тихой, изысканной стороной роскоши, и потому данное приглашение воспринималось мной еще и как возможность шагнуть в пространство, абсолютно свободное от его тени, но не от его памяти, которая, как я уже с горечью осознавала, была во мне намертво.