Он ударил себя кулачком в сухонькую грудь.
— …надежду. Без неё ты не целитель. Без неё ты не попытаешься вытащить с того света человека… Тебя просто выжрёт тьма отчаяния. Если бы не надежда, то я бы не пытался спасти тебя в башне. Было уже поздно. Я видел, что слишком поздно… Но…
Глаза Берберта посмотрели на меня строго.
— …надежда! — прошептал он и осмотрел меня с ног до головы. — Вот моя надежда сидит и со мной разговаривает. Спорит ещё, пререкается… Но именно благодаря надежде ты осталась жива… Мы спасли тебя… Вдвоем… С императором.
— Что? — прошептала я.
— Да, тем стражником, который сидел с тобой, был он. Тем, кто помогал мне… Я понимаю, я не должен был этого рассказывать, но знай. В ту ночь он был рядом.
— Почему ты не снял шлем? — прошептала я.
— Я не мог, — послышался выдох.
— Да плакал он. Я слышал, — прокашлялся Берберт. — Стоит, сопит, зубы крошит…
Я вспомнила стражника, который гладил меня, который бережно укладывал меня на пол, вспомнила, как в прорезях для шлема мне померещились жёлтые глаза. Вспомнила, как на секунду почувствовала его запах…
— А теперь можете дуться на меня за правду, но я оставлю вас. Мы с Радикулитом тут лишние. А домашнее задание: научиться исцелять раны. Завтра проверю. Нечем заняться? Учись.
Он поковылял к посоху.
— Вот, дружочек, прогулялись… Теперь идём лечиться… Не-не-не… Только не отдышка… Вот одышка мне не нужна. Точнее, была нужна раньше… Мы же с тобой во дворец пришли работать, а не в бордель. Вот там одышка очень нужна… — ворчал он, прикрывая дверь.
Дверь закрылась. Тишина вернулась — но уже другая. Не пустая. Наполненная надеждой — тонкой, как паутина, но настоящей.
Мы сидели так ещё час. Может, два. Просто дышали. Его пальцы перебирали мои волосы. Мои пальцы впивались в кожу — не от боли. От страха отпустить. Мне казалось, что если он встанет и уйдёт, то я останусь одна в этом холоде… И я не хотела, чтобы он уходил. Теперь не хотела…
И в этой тишине что-то внутри начало меняться.
Не боль ушла. Нет. Боль осталась — глубокая, как шахта после обвала. Но рядом с ней появилось что-то новое: мысль.
Может, судьба не случайно привела меня к целительству?
Я вспомнила Берберта, который принимал чужую боль в себя. Вспомнила его слова: «Ты привыкла к боли. Значит, сможешь стать целителем». Может, это знак? Не утешение. Не компенсация. А… смысл.
Очень хочется в это верить.
Я отстранилась — чуть-чуть. На ладонь. Посмотрела на книги на столе, на свитки, на потрёпанный фолиант с заклинаниями.
— Так, — прошептала я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Ладно. Голос был ломаный, хриплый. Но мой. Почти уверенный, почти твёрдый, почти как раньше.