— Ты готов всё бросить? Всю свою жизнь здесь?
— Я готов всё изменить, — поправляет он, и глаза у него серьёзные, взрослые. — Это разные вещи, Лида. Бросить — это потерять. А изменить — это приобрести. Приобрести новое. С тобой.
Ночью не сплю. Лежу в его объятиях, слушаю дыхание и думаю. Мысли крутятся как бешеные белки в колесе — а вдруг они все правы? Вдруг мы действительно совершаем ошибку? Вдруг дружба и правда важнее? Вдруг мы всё испортим и потеряем друг друга окончательно?
Вспоминаю всех наших знакомых, которые пытались перевести дружбу в любовь. Ленка с Димой — встречались полгода, расстались со скандалом, теперь не разговаривают. Юля с Костей — поженились, через год развелись, делят общих друзей. Марина с Пашей…
— Хватит думать, — бормочет Матвей в подушку.
— Я не думаю.
— Думаешь. Я слышу, как шестерёнки скрипят. Спать мешаешь.
— Дурак.
— Твой дурак.
И от этого «твой» становится так тепло, что все сомнения отступают. До утра.
Смотрю на Матвея. Изучаю его заново, словно вижу впервые. В его позе, обычно напряженной, готовой в любую секунду сорваться на вызов, появилось что-то расслабленное.
Он сегодня уволился сам. И теперь пытается найти правильный ответ на дне кружки кофе. К сожалению, там только кофе.
— Жалеешь? — голос срывается, звучит едва слышно, царапая пересохшее горло.
Он поднимает на меня взгляд. В нем нет привычной усталости, той свинцовой тяжести, которую он обычно приносил после дежурств. В радужке, обычно темной, сейчас пляшут отблески лампы, делая взгляд прозрачным и честным до дрожи.
— Нисколько, — отвечает твердо.
Он делает паузу, подбирая слова, или, может быть, прислушиваясь к себе, к тому новому ощущению пустоты внутри, где раньше жил постоянный стресс.
— Знаешь, Лида… — он подается вперед, и запах его парфюма, смешанный с едва уловимым ароматом кофе и сигарет, накрывает меня волной. — Когда я шёл по больничному коридору к выходу, я почувствовал… облегчение. Физическое. Как будто с меня срезали корсет, который годами не давал вздохнуть полной грудью. Как будто я скинул тяжелый рюкзак, набитый чужими амбициями и грязью, который тащил, сбивая спину в кровь.
Он проводит ладонью по лицу, стирая невидимую паутину прошлого.
— Все эти интриги, — продолжает с горечью, от которой у меня сводит скулы. — Подковёрные игры, шепотки за спиной. Я врач, Лида. Я хочу спасать людей, а не участвовать в дворцовых переворотах и крысиных бегах за место любимчика главврача.
Молчу, потому что слова здесь лишние. Просто тянусь через стол и накрываю его ладонь своей. Его кожа горячая, сухая. Под подушечками пальцев я чувствую, как бьется жилка на его запястье. Это успокаивает мою собственную внутреннюю дрожь.