И внутренний арестант действительно замолчал. У меня появилась мысль сесть в угол и сжаться в комок. Так, в позе эмбриона, тепло бы терялось медленнее всего. И опять настоящий Гриня остался не в восторге от такого решения.
— Сидеть — нельзя, — хрипел он. — Околеешь. Двигаться надо. Двигаться!
— А по ночам как тут выживают? — спросил я.
— Сбрасывают полку, — объяснил Гриня. — Дают одеяльце толще. И печку жарят.
— А почему днём не жарят?
— А хрен его знает, — ответил арестант. — Слышь, залётный. А ты как тело моё увёл?
— Понятия не имею, — подумал я. — Сам бы хотел в этом разобраться. И выбраться отсюда.
— Ну и на чёрта мне такой машинист? — возмущался Гриня. — Который не знает ни черта? Сгубишь ведь меня!
— Я тоже не в восторге, — объяснил ему. — Вообще не подписывался на такие приключения.
Такое отношение к заключённым в этом мире не могло вдохновлять. Кандалы, холодные вагоны, пинки. И почему я всё время попадаю в такие неприятности? Времени поразмышлять на эту тему было предостаточно. Должно быть, я действовал слишком импульсивно. Торопился там, где не нужно было. И на тебе — приплыл.
По настоянию своего провожатого из головы я двигался. Это действительно работало. Через некоторое время мне стало почти совсем тепло. А ещё — я приноровился передвигаться так, чтобы кандалы не мешали. Для этого нужно было выставлять вперёд оба колена — шаг становился шире. Насколько это возможно.
— Почти доехали, — сказал Гриня. — В голубятню, значит.
— А почему в голубятню? — спросил я.
В голове тут же возникли образы тюрем, которые я почерпнул из своего детства и юности. Голуби (или петухи) — это заключённые с низким социальным статусом. Даже вспомнить не могу, откуда я это знаю. Ну а кто в России с подобным не знаком? А тут таких, выходит, целая тюрьма? Да уж, занимать подобное тело было, что называется, брезгливо, о чём я тут же сообщил рецидивисту.
— Дурья твоя башка, — ругался Гриня. — Ты такой базар из головы отфильтруй. Что может быть краше бабы, а?
— Ничего, — согласился я.
— Так причём тут… Тьфу! — продолжал рецидивист. — Голубятня — это острог. Так вечно было.
— А почему выбрали именно такую птицу? — напирал я на Гриню.
— Почём мне знать? Ты лучше ходи, чтоб тело моё не сгубить. Обормотина!
Вот так, даже мой внутренний голос на меня ругался. В скором времени поезд замедлил ход. Важное дело, о котором я совершенно не подумал возле печки — это снять и высушить сапоги. Теперь ступни пробирал просто могильный холод. Снимать сапоги теперь, в холодном вагоне, я не решился: в камере было и без того холодно. Сырая одежда причиняла жуткий дискомфорт.