Я заметил Борецкого почти сразу. Он видел крах своего дела, видел, как его армия превращается в стадо напуганных животных, но не побежал. Он собрал вокруг себя остатки личной гвардии, человек пятьдесят, не больше, и с боем начал отступать к небольшому холму, возвышавшемуся в центре поля. Там они сомкнули щиты, образуя стальной круг.
Я смотрел на них и в глубине души шевельнулось нечто похожее на уважение. Борецкий решил стоять до конца. Он не искал спасения в бегстве, не пытался торговаться. Он просто стоял за свою правду, какой бы кривой она не казалась мне из Москвы.
— Прекратить огонь! — заорал я, махая рукой пушкарям, когда увидел, что Семён уже приказал разворачивать трофейные тюфяки на этот холм. — Не стрелять!
Поле битвы начало затихать. Грохот орудий смолк, уступив место страшным звукам… надсадное ржание раненых лошадей и бесконечные, тягучие стоны умирающих людей.
Чуть в стороне я заметил, как наши воины начали обходить поле, добивая раненых ливонцев. Один из наших уже занес кинжал над рыцарем в богатом доспехе, целясь в сочленение между шеей и ключицей.
— Не троньте их! — я пришпорил коня, направляясь туда. — Хочу получить с них выкуп! Живыми брать!
Воин не успел остановиться, кинжал вошел в мягкое мясо двоих ливонцев, когда Ратмир, оказавшийся ближе всех, буквально снес его в сторону, пресекая расправу. Я перехватил понимающий взгляд Ратмира. Лишние казни были ни к чему, каждый живой наемник стоил веса своего панциря в серебре.
После я направил коня к холму, где ощетинился круг новгородской дружины. Они стояли, тяжело дыша, забрызганные кровью, но их копья всё еще смотрели в нашу сторону.
— Дмитрий Исакович! — крикнул я, останавливаясь в паре десятков метров. — Хватит крови. Ты проиграл.
Я снова предложил ему то, о чем говорил на реке. Божий поединок. Последний шанс решить дело честью, а не бессмысленной бойней остатков его людей.
— Победишь! Ты и твои люди уйдут! Обещаю, их никто не тронет, — я сделал паузу.
— А если проиграю? — выкрикнул Борецкий.
— Умрёшь. Однако, если твои воины сдадутся, останутся живы.
Григорий тут же схватил меня за локоть.
— СЫН! Ты с ума сошел? — прошипел он мне в самое ухо.
Я посмотрел на отца. И честно, я сам не знал ответа. Проще было их расстрелять, не рискуя собой и своими людьми.
— Отвечу тебе твоими же словами. Я воин, а не торговец. У меня, в отличие от многих, есть право решать, как мне жить, — сказал я.
Григорий замер. Он несколько секунд пристально всматривался в мое лицо, затем его губы тронула почти незаметная ухмылка.
— Ты прав, сын, — он отпустил руку. — Мы воины.