На четвёртый день, ещё затемно, войско пришло в движение.
Я не стал ждать рассвета. Гуляй-города мы покатили за защитную полосу ночью, пока сумерки прятали наши потуги от вражеских глаз. Дело это вышло, мягко говоря, долгое. Чтобы протащить неуклюжие коробки наружу, пришлось вырывать колья из собственного частокола, заваливать землёй куски рва, ровнять проходы.
Я усмехнулся… сначала рыли ров, вкапывали колья, теперь всё это назад разбираем.
Зато к рассвету наши деревянные чудовища стояли мордами к вражескому войску.
Татары проснулись быстро. Едва на той стороне поля разглядели, что мы строимся, как их лагерь зашевелился. Ветер донёс крики, потом запели трубы. Я вытащил из-за пояса подзорную трубу, навёл её на холм. На вершине, у обвисшего после нашей ночной стрельбы шатра, стояли несколько всадников. И двое, кажется, тоже смотрели в нашу сторону через какие-то трубки. Думаю, вернее уверен, они разглядывали моих деревянных монстров, пытаясь понять, что за дрянь мы выкатили против них.
Пусть смотрят. К слову, я бы на их месте тоже занервничал.
Я повернулся к Ивану. Мальчишка сидел на коне в кольчуге из тигельной стали, в шлеме, с саблей на поясе. Рядом с ним была Ива. Доспех ничем не хуже, чем у Великого князя, лук пристёгнут к седлу у колчана, копьё и щит тоже при ней. Четырнадцать лет, а сидит в седле так, будто всю жизнь в набеги ходила. Валькирия, мать твою, иначе и не скажешь.
Я обменялся короткими кивками с Григорием, Семёном, Воиславом и Ратмиром. Им я доверил самое важное и самое неблагодарное дело… уберечь Ивана. Не только от татарской стрелы, но и от него самого. От геройства, от желания покрасоваться перед девчонкой, от любой дури, что взбредёт в одиннадцатилетнюю голову посреди боя.
Полки строились медленно, и я ничего с этим поделать не мог. Пятьдесят тысяч человек — это не десяток, и по свистку их не выстроишь. Пушки, что стояли вне гуляй-городов, выкатывали на размеченные места, разворачивали, подбивали клинья. Рядом с каждым орудием ставили телеги, обитые досками и промазанные глиной. В них находились бочонки с порохом, ядра, картечь. Ведь если шальная стрела прилетит, то… я даже думать не хотел, что будет. Одно точно — будет плохо.
Когда строй наконец встал, вперёд вышел священник. Я снял шлем, и за мной обнажили головы все, до кого доставал мой пример, а дальше по цепочке, до самых задних рядов.
Служба перед боем дело нужное. Священник в епитрахили поверх походной рясы поднял напрестольный крест, что вёз с собой в обозе, и пошёл вдоль первых рядов. За ним служка нёс кадило, и дымок от ладана тянуло по полю. Поп кропил воинов святой водой, окунал кропило в медную чашу и взмахивал, и капли летели на склонённые головы, на кольчуги, на копья.