Оказавшись в столовой, я должна сесть с опущенной головой, не заговаривая и не шевеля ни единой мышцей, пока к столу не выйдет мать. Присутствие отца вызывает во мне неуютную смесь страха и отвращения.
У меня есть один повторяющийся страшный сон: я просыпаюсь и обнаруживаю, что моя комната необыкновенно ярко освещена, дом весь затоплен солнечным светом, и осознаю́, что давно проспала наше обычное время подъема. Странно, что родители позволили мне так заспаться. Я иду и стучусь в спальню к матери; там никого нет. Как и в спальне отца. Я спешу в столовую; она пуста. Это что же, я вчера пропустила мимо ушей какие-то распоряжения? Поднимаюсь в классную комнату, расстроенная тем, что на мне нет наручных часов. Открываю дверь… и вижу родителей, лежащих под большим столом у доски. Наклоняюсь ближе: они явно мертвы. Голова идет кругом.
Я не ощущаю ни малейшей скорби по родителям. Только одна мысль: я попаду в тюрьму за их убийство. Даже в смерти они не выпускают меня из своей хватки.
«Я убила их», – думаю я. Должно быть, я встала ночью и убила их, как в тех историях о лунатиках, которые с упоением рассказывает отец. Вот так, все кончено. Я чувствую невероятное облегчение. Но потом меня настигает чувство вины. Я в ужасе. Я совершила немыслимое. Как я с этим справлюсь?
Я не ощущаю ни малейшей скорби по родителям. Только одна мысль: я попаду в тюрьму за их убийство. Даже в смерти они не выпускают меня из своей хватки.
Бежать? Но куда? Оставить их здесь, прикрыть дверь и продолжать жить в этом доме, словно ничего не случилось?
Я просыпаюсь в поту, с глухо колотящимся сердцем, лихорадочно гадая, не сбылся ли уже мой кошмар, не получилось ли так, что я – в момент забытья – убила своих родителей.
Гимнастический зал, выстроенный над могилой Артура, – огромное здание с восьмиметровыми потолками. В нем есть гимнастический конь, параллельные брусья, бревно, кольца, канат, шведская стенка и так далее. Теперь я должна стать способной гимнасткой – без всякого тренера, кроме матери и, разумеется, моей собственной силы воли. Родители заказали для меня спортивную экипировку: черные гимнастические тапочки и шорты.
Это первый раз, когда я надеваю шорты. По пути в зал, где ждет меня мать, чтобы в течение часа заниматься со мной упражнениями, я прохожу мимо Реми, который добавляет последние штрихи к внешней отделке здания. Он замечает что-то на задней стороне моего бедра.
– Что это за шрам такой большой? – спрашивает он, ему явно не по себе.
– А, этот? Не знаю, у меня тут еще один есть, – говорю я, указывая на грудь.