Вновь отрастающие волосы не такие светлые, как раньше. Теперь они светло-русые, что, похоже, вызывает у родителей сильнейший ужас. Всякий раз, упоминая Бландину, отец многословно воспевает ее сияющие волосы и бросает неодобрительный взгляд на мою голову. Все женщины-посвященные очень светловолосы. В детстве у матери волосы были светлые почти до белизны, и у меня такое чувство, что именно поэтому отец и выбрал ее как мою будущую мать. Я тоже была очень светлой блондинкой, но теперь это не имеет никакого значения.
Я не узнаю собственного лица, которое стало еще уродливее, чем прежде. На моем скальпе отчетливо видны десятки маленьких шрамов, которые я сама нанесла себе в детстве, когда билась головой о стены.
Когда мои волосы отрастают, я агрессивно кромсаю локоны, падающие на лицо, так что теперь они выглядят как какая-то безумная лесенка. Я врезаюсь ножницами в их густую массу как попало, оставляя проплешины то на боку, то на макушке. Я почти что получаю удовольствие, обезображивая себя. Брови, которые потемнели давным-давно, я выдираю маленькими плоскогубцами, которые стянула из подвала и прячу под ковриком на втором этаже. Теперь мои глаза похожи на совиные. Что до уродства, уродливее и быть не может. Отец, похоже, ничего не замечает. Мать же, напротив, торжествует: вот и доказательство, что я сумасшедшая!
Отец снова велит мне идти помогать Раймону. Я спускаюсь в подвал за инструментами, и он возникает прямо позади меня. Я в ловушке. Всякий раз в такие моменты какая-то часть меня умирает. Вдруг я слышу, как открывается дверь в другой части подвала. Раймон пыхтит, точно пес, и ничего не слышит. Наконец-то случится что-то, что положит конец этому кошмару! Я узнаю шаги матери, я спасена: она, наконец, узнает, что́ мне приходится выносить. И для него все будет кончено.
Вот она… Мать видит меня, наши глаза встречаются, и… она отводит взгляд. Похоже, она позабыла, зачем пришла сюда, и уходит.
Лишь пара секунд прошла с тех пор, как я услышала звук открывающейся двери. Я падаю в самую бездну отчаяния. Не может быть, чтобы мать не заметила Раймона. Она должна была видеть мою беду… Значит, я настолько дурна, что не заслуживаю даже маленькой помощи?
Приближается зима. Отец по-прежнему боится снайперов и настаивает, чтобы механические жалюзи на всех окнах, выходящих на улицу, были опущены, прежде чем зажигать по вечерам свет. Теперь я ответственна за это дело – крутить заржавелые старые скрипучие рукоятки, опуская их. Порой отец встревоженно наблюдает, как я все кручу и кручу их. Потом однажды объявляет: «Отныне и до весны будем держать жалюзи закрытыми». У меня сердце падает при мысли, что придется проводить зиму в этих ледяных комнатах, которые отныне будут погружены во тьму.