— Вы сами-то… — едва слышно отозвались из подкроватных глубин.
— Нервничаем все, — признал Феофанов. — В такой обстановке, согласитесь, простительно.
Марик не выдержал и чихнул.
— Вот! — девушка, вглядываясь под кровать, ткнула пальцем в сторону патрульного. — Наш военный тоже согласен. Он, между прочим, строчить не начал. А мог бы! «Калашников» — это такая силища, все бы здесь покрошил!
— О стрельбе и речи быть не может! — возмутился Феофанов. — У нас мирная миссия. Мы своих людей ищем. Объяснили бы вы нам, что тут произошло, раз местный. И выбирайтесь, ради бога. Разговаривать как-то неудобно…
— Бога нет, — сообщили из-под кровати. — Если выйду, сразу стрелять не начнете? Обещаете?
Назвался подкроватный доможилом. Порода вроде домового. Марик знал, что домовых не бывает. Ни в деревнях, ни в городах. Раньше, может, и были, но вывелись. Но этот был. Невысокий — Маньке по колено. Квадратненький. Ноги — вроде как одни ступни. С такими ногами и не бегают, и вообще не живут. Но этот жил. Разговаривал.
— … Сначала им страшно было. Разведки устраивали. Водоотводы от скважин хотели вести. Комитет Выживания избрали. Говорят, все время новые жильцы здесь появлялись. Потом собрались и ушли. В одночасье. Налегке, без мебели, почти без вещей. Без всего…
— Им, наверное, просто некуда было вас брать, — жалобно сказала Маня.
— Я понимаю. — Крошечные глазки доможила упорно смотрели в стену.
Физиономия единственного местного обитателя была мохнатой. Сплошь заросшая белой шерсткой. Даже уши мохнатые. Но на игрушку он похож не был. Такой старичок-мутант. Может, оттого, что шерсть седым пыльным серебром отливала? И губы слабые, растрескавшиеся…
Марик вынул из разгрузки литровую флягу воды. Протянул…
— Благодарю. — Доможил поднатужился, справился с пробкой-закруткой. Ладони у него были четырехпалые, но это, наверное, было и нормально. Забулькал… Прервался, глянул на Марика:
— Благодарю. Мне, собственно, не надо. Но привык…
Он снова булькал. И куда только входило? Марик невольно посмотрел на постель, на которой сидел крошечный доможил. Манька тоже туда смотрела. Нехорошо. Как дикари. У доможилов, наверное, и этот, как его… метаболизм совершенно иной.
— Благодарю, — в третий раз сказал доможил, аккуратно завернул крышку и вернул пустую флягу Марику. И заплакал: — Я тут совсем усыхаю. В смысле, умираю. Плохо-то как…
Крошечные слезы катились по шерстке. Доможил не утирался.
— Ой, абзац какой! — Маня вздохнула. — Ну, что ж вы так? Перестаньте, ради бога.
— Нету бога, — всхлипнул доможил. — Он нас оставил. Или мы его. Он там, а мы вообще вот здесь оказались. Я повеситься пробовал. Шея, наверное, слишком толстая. И веса нет. Без людей и дома мне совершенно невозможно. А разве это дом? Что ни делай, не получается. И для кого⁈