Когда я вижу его, из груди вырывается сдавленный всхлип.
Теперь это не тот вальяжный античный бог, который насмехался надо мной несколько часов
назад.
На каталке лежит сломанный человек. Лицо серо-синее, как у мертвеца, губы почти черные. На
виске запеклась глубокая ссадина, волосы слиплись от крови и снега. Левая рука неестественно
вывернута. Он без сознания.
— На счет три перекладываем! Раз, два, три! — командует хирург-травматолог.
Мы переваливаем его тяжелое, неподатливое тело на реанимационный стол.
— Букачева, режь одежду! — кричит врач, хватаясь за стетоскоп. — Температура тела 32
градуса! У нас тяжелая гипотермия!
Я хватаю тупоконечные медицинские ножницы.
— Прости, Егорушка, твоей модной куртке конец, — бормочу я пересохшими губами, вспарывая
плотную красную ткань от манжеты до самого воротника. Ткань хрустит, промерзшая насквозь.
Я откидываю куртку, затем разрезаю толстый флисовый свитер и термобелье. Мои руки скользят
по его коже, и меня бросает в дрожь — он холодный. Слишком холодный.
— Господи, какой же ты огромный, — нервно шепчу я, пытаясь стянуть с него тяжеленные горные
ботинки. — Пашка был прав, тут нужен башенный кран.
Сквозь слезы пробивается истерический смешок. Я режу штаны, обнажая длинные мускулистые
ноги в синяках и ссадинах.
Даже сейчас, разбитый и замороженный, он словно высечен из камня.
Идеальный рельеф мышц, широкая грудная клетка, на которой сейчас отчетливо проступает
огромная, багрово-синяя гематома, свидетельствующая о том, что сломаны ребра.
Я работаю как машина. Оголив его полностью, мы немедленно накрываем его специальным
термоодеялом, которое начинает нагнетать теплый воздух.
— Пульс нитевидный! Давление 80 на 50! — диктует анестезиолог.
— Букачева, вену! Теплый физраствор, быстро!
Я хватаю жгут и шприц с катетером. Найти вену на обмороженном теле — задача со звездочкой.
Ударяю по ледяному сгибу локтя, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию.
— Давай же, давай, высокомерная ты скотина, — шепчу я, склоняясь над ним так низко, что мои
слезы падают прямо ему на грудь. — Не вздумай здесь сдохнуть, слышишь? Кто мне будет
рассказывать про мой 54-й размер?
Продолжаю щупать сгиб руки, и, кажется, улавливаю пульс.
— Ты же лопнешь от злости, если узнаешь, что твою безупречную, голубую кровь спасала
неуклюжая пышка! — фыркаю я протирая кожу антисептиком.
Игла входит под кожу. Есть! Темная, густая кровь медленно показывается в канюле. Я
мгновенно подключаю систему. Теплая жидкость побежала по его венам.
— Молодец, Букачева, — бросает врач, вправляя Егору вывихнутое плечо, пока тот в глубокой
отключке. Егор только глухо, сквозь зубы стонет, не приходя в сознание, и его лицо
искажается от боли.
Мы обкладываем его химическими грелками (в паху, подмышками, на шее). Я надеваю на него
кислородную маску.
Его дыхание — хриплое, прерывистое — заставляет прозрачный пластик запотевать, и для меня
сейчас нет зрелища прекраснее этого слабого облачка пара.
Аппараты вокруг пищат, рисуя кривые линии на мониторах. В палате пахнет озоном,
медикаментами и по́том.
Спустя сорок минут бешеной суеты показатели начинают ползти вверх. Температура медленно, по
десятым долям градуса, поднимается. Сердечный ритм выравнивается.
Врачебная бригада выдыхает. Самое страшное позади — он не уйдет в остановку сердца.