Когда на моё плечо легла чья-то рука, я невольно вскрикнула. Вторая рука быстро зажала мне рот.
– Тихо́! – приказал мне голос с сильным кешинским акцентом. – Не о́ри. Будешь тихо́ – будешь жить. Ты о́дна?
Мысленно я обозвала кешинца идиотом: как ответить с закрытым ртом? Он и сам понял, что погорячился с вопросом. Рука с лица исчезла, зато в бок мне ткнулось что-то острое.
– Закричишь – зарежу. Не до смерти, но больно́. Ты о́дна?
Скосив взгляд, я попыталась рассмотреть кешинца. По голосу он казался мальчиком, чёрная одежда и волосы сливались с темнотой, на смуглом лице выделялись лишь белки глаз.
– Что вам угодно? – спросила я почти спокойно.
– Угодно тихо́, – насмешливо произнёс кешинец. – Если о́дна – ничего. Идём со мной. Про́гулка. Туда-сюда. Ро́зыскных со́бак нет – о́тпущу.
– У меня пальто грязное, – от безысходности я решила потянуть время.
– Зато лицо красиво́е, – гоготнул кешинец. – Все будут смо́треть на лицо, никто не будет смо́треть на пальто.
Возражать дальше я не рискнула. Неразумно злить человека, чей нож упирается тебе в бок. Эх, сейчас бы суконное пальто госпожи Мур-Мур на толстой войлочной подкладке – такое, поди, пробей. С первого удара точно не получится, хотя многое зависит от ножа. Кажется, кешинские ножи из особой закалённой стали… Боги, о какой ерунде я думаю! Свободной рукой кешинец приобнял меня, вторую с ножом убрал в карман.
– Не дёргаешься. Не кричишь. Я режу быстро́-быстро́, сбежать не успеешь. По́няла?
– По́няла, – машинально повторила я.
– По́шли! – скомандовал кешинец.
Перешагивая через рельсы, я подумала: какой длинный, бесконечный день. Когда всё закончится, запрусь дома и буду спать, спать и спать. И чтобы Рен лежал рядом, а за окном шёл новогодний дождь. Это даже здорово – дождь зимой.
– Живее! – приказал кешинец.
– Не могу, – ответила я чистую правду.
Ноги заплетались, лестница на перрон показалась слишком крутой. Мелькнула мысль: сейчас сяду прямо на ступеньку и пусть хоть волоком меня тащит. Разумеется, я не села. Мы прошли сквозь стайку мальчишек, восхищённо рассматривающих паровоз, мимо тендера с углём, мимо багажного вагона, где кипела суета. Двое носильщиков ожесточённо ругались над перевёрнутой тележкой с чемоданами, третий успокаивал разгневанного важного господина с подозрительно красными носом и щеками. У вагонов второго класса носились дети, которых безуспешно ловила запыхавшаяся пожилая няня со старомодными буклями. Первый класс располагался посередине поезда: и дым уже не долетает, и не раскачивает, как в хвосте. Раздвинутые шёлковые занавески позволяли видеть купе, оббитые синим бархатом.