Я огляделся. Стены были выкрашены в тускло‑зелёный цвет, на них висели плакаты: «Бдительность — наше оружие!» и портрет товарища в строгом костюме, смотрящий куда‑то поверх голов.
Тут я увидел своих старых друзей — громил. Они стояли у стены, переминаясь с ноги на ногу, и о чём‑то переговаривались. Походкой преувеличенно осторожной, будто улизнувший с допроса, я направился в их сторону. Они заметили меня — и их лица выразили такое же замешательство, как у детей, которым сказали, что Деда Мороза не существует. Брови поползли вверх, рты приоткрылись, а глаза расширились так, будто я только что прошел сквозь стену.
Чёрная машина, как из ночных кошмаров любителя ретро‑шпионажа, доставила меня к дому, который я, признаться, не сразу узнал. Может, ракурс другой, может, воздух — не тот, что в подвалах Лубянки. Или просто я слишком устал, чтобы радоваться возвращению настолько, что даже мысль о тёплом душе казалась чем‑то из области научной фантастики.
Сотрудник в кожаной куртке, выглядевший так, словно только что сошёл с афиши фильма про Джеймса Бонда (но без харизмы), молча проводил меня до двери, коротко кивнул и тут же исчез с такой скоростью, словно это был конец пятничного рабочего дня, он задерживался, а на телефоне уже истерили жена и тёща, которых нужно было везти на дачу. Причём желательно ещё вчера.
В квартире было всё по‑прежнему. Только на столе свежая выпечка, от которой шёл такой аромат, что у меня заурчало в животе громче, чем двигатель той шпионской машины. На плите кастрюля, от которой пахло так аппетитно, что я забыл обо всём на свете. На столе записка. Я слегка насторожился, думая, что сейчас там будет написан свод инструкций на трёх страницах, который мне следовало соблюдать под страхом расстрела или, на худой конец, лишения пайка. Я прочёл и выдохнул с облегчением:
«Виталий Алексеевич, я буду заходить. Щи на плите, колбаса в холодильнике. Если что нужно — стучите в стенку, я услышу. Анна Степановна».
Я хмыкнул. «Стучите в стенку» — прямо инструкция для заключённого. Или для соседа, который задолжал за коммуналку. Но записка была написана аккуратным, почти каллиграфическим почерком, и в ней чувствовалась такая искренняя забота, что я невольно подумал: «Может, я зря подозреваю всех подряд? Хотя… нет, лучше всё‑таки подозревать». Это немного смягчило моё настроение.
Я набросился на щи.
Подкрепившись как следует, я разделся, прошёл в комнату, плюхнулся на диван — и только тут почувствовал, как меня начинает знобить. Сперва подумал, что от нервов, но через час стало ясно: это не нервы. Рожа горела, горло сушило так, будто я только что продекламировал «Войну и мир» без перерыва на воду.