Ненависть к хаттам была ещё очень свежа и в Империи, и в Содружестве. Я ощутил, что кулаки сжимаются как бы сами собой.
— Значит, в изменённых землях оставался рассадник хаттской заразы… — Симелин отстранил врача и повернулся ко мне. — И ты знал об этом?
— Я знал про банк матриц учёных с Земли. Я и подумать не мог…
— Ну да, согласился Локьё. — Иначе они бы тебя и не отпустили. Ты не сумел бы скрыть отвращения, если бы понял. Ты глуп. Потому и хранил свои секреты.
— И что теперь? — я с усилием разжал пальцы.
— Но это мозги… — сказал Симелин задумчиво. — Кем бы они ни были, это же такие мозги…
— Ну да, — кивнул Локьё. — Научный потенциал должен быть выше всяких моделей. Но хатты?
Я зажмурился. Голокартины хаттской войны всплывали перед глазами, словно из глубин памяти, хоть я и не воевал.
Слишком много гипнофильмов, слишком много влитой прямо в подсознание ненависти…
Они были четвероногими. Совершенные биомеханические тела с четырьмя конечностями, мозгом человека между лопатками и мордами химер. Руки были им не нужны.
Своими машинами они управляли «силой мысли»: импульсы нейронов небиологическая часть их тел преобразовывала в самые разные волны — от звуковых до нейтрино.
От каких-то из них они и сошли в нашем понимании с ума, перестав держать людей за братьев по разуму, превратив их на своих планетах в подопытных и рабов.
— Боишься хаттов, капитан? — усмехнулся Локьё.
Я поднял глаза на доктора.
Он смотрел равнодушно, выжидающе. Это ТОГДА хатты были четвероногими. Время простых модификаций ушло. Теперь они могли быть любыми.
Домато вполне мог оказаться и «белым человеком», и Уходящим, и хаттом.
Кто мог знать, что скрывается под старой морщинистой кожей? Его никто не мог проверить и заподозрить, ведь главный врач — он сам.
Я сглотнул. Очистил мозг от видеопляски. Ещё раз сглотнул.
— Нет, — сказал я громко. — Я — не боюсь!
Открытый космос, «Леденящий»
Я выкрикнул «не боюсь» и замер.
Чего я ждал? Что Домато оскалит клыки и бросится на меня? Или снимет маску старого врача и скажет: «Здравствуйте, я — хатт»?
Но пауза росла, и не происходило ничего.
Замер не только я.
Локьё, Симелин, и даже Лес — задержали дыхание, прислушиваясь к чему-то неявному для меня.
А потом синий эрцог сказал вдруг негромко и буднично:
— Но ведь получилось, а, Бакки?
Симелин отмер и с сипением запустил в лёгкие воздух.
— Что получилось? — спросил я потерянно.
Локьё чуть нахмурился, но потом встал и поманил меня.
— Дай-ка, — сказал он, требуя жестом, чтобы я подошёл ближе положенного по протоколу. И цепко ухватил меня за затылок, благо рост ему позволял. — Глаза закрой. Чувствуешь? — Голова моя закружилась, и пол поплыл в морду. — Вот так — пустота! А вот здесь — узел, опора.