— Не ведаю я кем был первый вор, которого дядюшка мой сверг с престола, — пожал плечами я с тем же равнодушием, — да и не важно это уже. Ты уже покойница Марина, тебе не о теле, но о душе думать надобно.
— А я не о душе думаю, московит, — неожиданно осела на стуле, словно из неё выпустили весь воздух Марина, — а только о сыне своём, Иване. Прежде хотела, чтоб он царём был, а теперь хочу лишь, чтобы жил он.
— Не увидишь ты его больше, Марина, — честно ответил я, — и не узнаешь, жив он или нет.
— Хочешь, бери меня прямо здесь, — снова потянулась к вороту платья Марина, но уже без прежнего пыла и презрения в глазах, — только дай посмотреть на сына в последний раз.
— Идём, — поднялся я, — посмотришь, только не буди.
Я сам проводил её к комнате, где мирно спал под присмотром мамки мальчонка со светлыми волосами. Не был похож он ни на первого вора ни на второго ни даже на Заруцкого, так что от кого его прижила Марина, бог весть, расспрашивать её я уж точно не стану. Я украдкой смотрел на неё, действительно, прекрасную полячку, сохранившую красоту, несмотря на все свои злоключения. Она с материнской любовью смотрела на сынишку и шептала что-то, я не прислушивался, а после решительно отвернулась и мы пошли обратно.
— А как с Ворёнком-то быть? — спросил у меня князь Литвинов-Мосальский, когда судьба Марины Мнишек была решена и она отправилась на вечное своё заточение. — Жить ему на свете божием нельзя, опасен слишком.
— Так помер он, Василий Федорыч, — ответил я. — Зима ведь, а мальчонка мал совсем, вот подцепил горячку дорогой да и помер от неё. Поручи дьякам отыскать подходящего да и похоронить как Ивашку-ворёнка.
— Больно добр ты, Михаил Васильич, — покачал головой Мосальский, однако и ему явно не по душе было убивать малолетнего, пускай и очень опасного ребёнка.
Пускай князь и был плоть от плоти этого сурового века, однако убивать детей, даже столь опасных, и ему не так просто. Ну да и я не хочу брать такой грех на душу, осталось только решить, как быть с ним теперь.
Я поймал себя на том, что то и дело бросаю взгляд в сторону стоявших в окружении знатных женщин, боярских и княжеских жён и матерей, Александру с мамой. Однако надолго задержать на них внимание на мог, нужно следить за поручением, ведь по его окончании архимандрит Варлаам подаст мне шапку Мономаха. Правда, это не будет концом его поучения, придётся и в Мономаховой шапке со скипетром и державой в руках выслушивать его дальше.
Но вон архимандрит замолчал и сам поднял шапку Мономаха, передав её мне. Как ни тяжела она в присказке, а я её веса почти не почувствовал, ни в руках, ни на голове. В тот момент, когда сам возложил её себе на чело ни Пожарский ни Шеин меня под руки не поддерживал.