Я тогда ещё не был царём, с венчанием торопиться не следовало, нужно было подготовиться к такому делу со всей серьёзностью и обстоятельностью, показывая, что никуда не спешу, потому как власть моя прочна и без этого. Показуха, конечно, в чистом виде, но без неё никак.
Заруцкого я знал ещё по Торжку, где он сопровождал очередного вора, теперь уже Псковского. Атаман храбрился, пытался глядеть на меня свысока, однако получалось это у него не очень. Всё же положение не то.
— Сильно ты заворовал, атаман, — прямо высказался я, — и потому дорога тебе одна — на кол.
— Иные из тех, кто к Астрахани ходили за мной, — усмехнулся Заруцкий, — воровали не хуже моего, отчего ж они не на кольях-то?
Вопрос, быть может, и хороший, отчего те, кто рвал Русское царство, как красную тряпку, кто думал лишь о том, как бы продать его подороже, сели не на кол, но в кресла Земского собора. Вот только даже со всем своим войском, не мог я пойти против них, потому как нет у меня надо всеми этими князьями да боярами, почуявшими силу именно в смутное время, никакой власти. Грозный был царь природный, из настоящих Рюриковичей, и он мог опричниной гнуть бояр с князьями в бараний рог, у меня ничего подобного и близко не получится. Даже если б хотел, не смог бы. Первыми же воеводы, вроде Литвинова, Хованского и даже Пожарского отвернулись бы от меня.
— Потому, — за меня ответил с прежней усмешкой Заруцкий, — что они князья да бояре, и все власть твоя, воевода, от них. Ну а казаку привычно смерть на колу принимать, за общий грех кару нести одному.
Тут он едва ли не святотатствовал, почти ровняя себя с Христом. Хорошо рядом не было отца Авраамия, уж он бы не промолчал. Я же лишь жестом велел вывести Заруцкого, а сам обратился к Марине Мнишек. Сын её сейчас спал отдельно, его забрали у неё ещё в Астрахани, и сейчас я решал даже не судьбу «прекрасной полячки», но именно её малолетнего сынишки.
— Глядишь на меня как все, — едва не выплюнула мне в лицо Марина. — Тоже хочешь тела моего, московит?
Она даже руку к вороту платья дёрнула, как будто и в самом деле расстегнуть хотела.
— Не хочу, — равнодушно глядя ей в глаза ответил я.
— Врёшь, московит, — прошипела почище гадюки Марина, — все вы врёте. Один только Дмитрий был настоящий царь, сын вашего тирана. Но он был хорошо воспитан, долго жил у Вишневецких, свободно говорил на латыни, читал стихи. Мы с ним их даже вместе сочиняли. А потом были другие, с липкими пальцами и липкими взглядами. Думаешь, нравился мне тушинский царёк или этот неотёсанный казак или Сапега — у него самый липкий взгляд был, глядел на меня как на патоку. И тоже стихи читал и на латыни говорил со мной, очаровать хотел.