С той же предательской мыслью вышел я на крытое крыльцо Успенского собора, перед которым всё ещё стояли ратники с долгими списами, но к ним прибавилась ещё и полная рота пищальников. Стрельцам, которыми до сих пор руководил Трубецкой, никто из моих соратников не доверял. Та же мысль стучала в голове, когда князь Пожарский провозгласил собравшемуся на площади перед собором народу, что именно мне быть царём. Наверное, именно из-за этой мысли я поднял голову и смотрел поверх стен Кремля, в небо над Москвой. Небо, в котором разгорались вместе с ранним закатом первые всполохи зарева казацкого бунта.
[1] Из-за постоянных конфликтов с турками в том же Азове, многие донские казаки ещё в XVII веке пристрастились к курению табака, что вызывало резкое осуждение православной церкви
Смотря фильм «Иван Грозный», старый ещё военных времён, который Эйзенштейн снимал, я смотрел как царя ведут в соборе под руки и думал, что уж это-то режиссёр точно выдумал. Молодой вполне здоровый человек может и сам идти, без поддержки. Но оказалось, она ещё как была нужна. Даже не знаю, сколько весило моё одеяние, царский чин он же большой наряд, пошитый из тяжёлых дорогущих тканей, не давал нормально идти. Запутаться в нём было проще просто, да и вес у него был весьма и весьма приличный. Под руки меня вели князь Дмитрий Пожарский и воевода Михаил Шеин, с их помощью выбрался я из просторного, расписного, стоявшего на лыжах возка, в котором отправился на венчание в Успенский собор. Венчание, само собой, на царство, потому что с супругой своей, наречённой царицей Александрой, повенчан был уже лет пять назад. Она была со мной сегодня, ждала в соборе, пускай в Москве не совсем безопасно. Несмотря на то, что казацкий бунт подавлен, однако кое-какие отголоски его ещё слышны на улицах даже Белого города.
Собственно, с бунтом справились в первые же часы после объявления об избрании меня царём. Казаки, как и обещал их заводила, оказавшийся впоследствии Иваном Просовецким, принялись бунтовать и успели подпалить несколько домов в Белом городе. Шли они большими, но не слишком организованными толпами к моему московскому имению и к Кремлю. Конечно же, в Кремль шагало куда больше казаков, да и организация у них была всё же получше нежели у того невеликого отряда, что зачем-то отправился жечь мой московский дом. Прятаться я ни от кого не собирался, как и сидеть сложа руки.
Одновременно с вызовом в Кремль пикинеров и конных самопальщиков, были подняты по тревоге ещё и все перевёрстанные в московские стрельцы вчерашние пищальники. Трубецкого они как командира не слишком уважали, и больше слушали собственных начальных людей, с кем под Торжком и под Тверью вместе дрались. Стрелецкие слободы, куда вернулись прежние приказы, которые уже начали звать старыми, окружили те же пикинеры, которых в столице было куда больше, нежели потребовалось бы для обороны крыльца Успенского собора от казаков. Кроме них подняли и все рейтарские роты, какие ещё не были разосланы по городам.