— Я, — встал князь Барятинский, в котором я не был уверен до конца, хотя и не говорил с ним ни разу, откладывая разговор на потом, но этого потом благодаря казакам не случилось, — говорю как тверской воевода и выборный ото всей тверской земли.
— Я, — поднялся князь Хованский Большой, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского от самого себя.
— Я, — не отстал от него родич, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского как псковский воевода.
Представляться ещё и выборным от псковской земли он не стал, потому что это было бы очевидной ложью. Псков предпочёл остаться в стороне даже после выдачи самозванца и побега Заруцкого с Мариной Мнишек.
— Я, — теперь высказался Измайлов, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского как владимирский воевода и выборный от всей владимирской земли.
Они вставали один за другим, отдавая голоса за меня, сами или как выборные от города с округой или от всей земли. Воеводы вроде Елецкого, Алябьева или Репнина, и простые дворяне и дети боярские, такие как Валуев, Матвей Бутурлин или Сунбулов, но пока не сказали своего слова те, кто должен был. У меня не было уверенности, что они всё же поддержат меня, несмотря на все разговоры поздно вечером или ближе к полуночи. И молчание их затягивалось, что влияло на сомневавшихся, которых в соборе было едва ли не большинство, и именно они и решат в конечном счёте, кому быть царём на Руси.
Когда же поток голосовавших за меня иссяк, князь Пожарский снова поднялся со своего места.
— Остались ли те, кто желает подать голос за князя Скопина-Шуйского? — спросил он в третий раз.
— Есть, — встал Ляпунов, — я Прокопий Ляпунов, рязанский воевода, отдаю свой голос за князя Скопина-Шуйского от себя самого и всей рязанской земли.
Кажется по приделу Успенского собора, где сидели все участники собора Земского, прошёл тихий вздох удивления. После того как Пожарской резко осадил князя Куракина, не посчитавшись с местом, никто больше кричать не стал. Однако даже сам вздох был показателем насколько удивлены оказались все тем, что молчавший прежде Ляпунов поддержал-таки меня.
Лицо Филарета исказилось от гнева, когда тот бросил взгляд на Ляпунова, пальцы его на митрополичьем посохе побелели, с такой силой сжал он кулак. Однако когда поднялся на ноги следующий, Филарет как мне показалось едва не грохнулся в обморок. Конечно, представить себе, что даже такой идейный оппозиционер, перейдёт от слов к делу, он уж точно не мог.
— Я, — произнёс густым, воистину боярским басом Иван Никитич Романов, — говорю слово за князя Скопина-Шуйского от себя самого.