— То когда было, — натянуто усмехнулся он в ответ на мой полушутливый упрёк, — я ведь не знал тебя совсем, Михаил. Думал, говоря по чести, ты просто ещё один воевода, а какой из воеводы царь? Русь Святая не ополчение и не войско, им так запросто не поправишь, как войско водишь.
Тут с ним было сложно поспорить, однако причины его перемены было, скорее всего, иные. Вот только допытываться не стал, если сам не захотел сразу сказать, зачем жилы тянуть, и без того союзник не из самых крепких. Оттолкнуть Репнина лишними расспросами я точно не хотел.
Противниками моими вполне предсказуемо были Шереметевы, выступавшие единым фронтом, Куракины, примкнувшие к ним ещё в Ярославле на первых заседаниях Совета всея земли, Долгорукие во главе с вологодским воеводой Рощей Долгоруким, при всякой возможности щеголявшим своей раной, полученной от Псковского вора, когда они вместе с Хованским и Трубецким пытались схватить того и привезти в ополчение. Конечно же, и Трубецкие оба были моими противниками, причём князь Дмитрий Тимофеевич, не запятнавший себя участием в Семибоярщине, сам хотел сесть на престол и нашлись те, кто выкликнул его в цари. И конечно же ядром этой коалиции были Романовы, сам Михаил вместе с матерью покинул Москву почти сразу как они вышли из Кремля, уехав куда-то в Кострому, но здесь остались Иван Никитич Романов, формально глава всего рода, и митрополит Филарет, который последовательно отказывался называться даже нареченным патриархом, раз нет царя в России и патриарха у церкви тоже не должно быть, примерно так он говорил всем, кто пытался его звать патриархом.
И бороться с ними было очень сложно, потому что несмотря на постриг Филарет имел весьма и весьма серьёзный политический вес и слово его стоило дорого. Он настаивал, что сын его ещё молод, не успел переведаться ни с ворами, ни с ляхами, ни со свеями, а потому как царь природный и дальний родственник Рюриковичей через первую жену Грозного, будет наилучшим царём для всей Святой Руси. Иного и желать не стоит. А что опыта мало, так то дело наживное, и верные, умные соратники да советники при царе всегда бывали. Взять того же Грозного, он ведь в три года всего государем всея Руси и великим князем Московским стал, а уж к семнадцатому лету себя царём, равным немецкому да крымскому, нарёк.
Ему возражали, защищая меня, припоминая всё, что сделал я для отечества, начиная с войны против второго вора, а после с ляхами да свеями. На всё у Филарета с Куракиными и Шереметевыми находился ответ, а против него приводили возражение Литвинов-Мосальский или Репнин. И так крутилось всё без конца, будто мельницы мололи слова вместо муки.