И снова понеслась круговерть криков, оплёванных бород, размахиваний посохами. Мне она не была интересна. Все упрёки в мой адрес, все оскорбления и обвинения слышал я не уже не по первому кругу. Со времён первых заседаний Совета всея земли, когда меня выдвигали в большие воеводы ополчения и после, когда я требовал денег на ратников с долгими списами, конных копейщиков, пищальников и конных самопальщиков. Не говоря уж о новых лафетах и крепких передках для пушек конной артиллерии.
Всё решится вовсе не здесь, в Успенском соборе, но в перерывах между заседаниями Земского собора. И вот к этим-то перерывам, долгим встречам по вечерам, зачастую заканчивающимся ближе к полуночи, я и готовился. Здесь же только присутствовал, обдумывая, кому ещё нанести визит, а кого, наоборот, ждать в гости.
Постепенно в соборе сложились две больших не то партии не то коалиции. Одна поддерживала меня, туда входили в основном воеводы, с кем вместе я ещё с ляхами воевал, и кто под моим началом бил шведов в ополчении. Возглавлял её смоленский воевода Михаил Шеин, на его место куда лучше подошёл бы князь Пожарский, однако тот руководил собором и ни на чью сторону не становился. Кроме Шеина в нашу коалицию входили оба Хованских, потому что Иван Фёдорович, опальный псковский воевода, старался во всём слушать старшего родича, Хованского Большого, прозваньем Бал. С ними был и вернувшийся ненадолго с Окского рубежа князь Лопата Пожарский, хотя он редко появлялся на заседаниях, предпочитая проводить больше времени со своими товарищами по выборному полку конных копейщиков. Дельные советы перед всеми вечерними переговорами мне давал, само собой, князь Литвинов-Мосальский, весьма искушённый в таких делах, подсказывавший как с кем себя вести, кого есть шансы склонить на свою сторону, а кто приходит лишь как прознатчик от наших противников. Клушинские ветераны князья Мезецкий и Голицын почти не воевали со шведами, однако их слово было достаточно веским и я был рад, что оба остались верны мне, несмотря ни на что. Тверской воевода князь Барятинский тоже поддержал меня, хотя этому я был удивлён, однако во время нашей вечерней беседы, когда он приехал ко мне в имение в Белом городе, держался князь всё время скованно и как будто стыдился своего малого участия в войне со шведами. Теперь-то, когда Густав Адольф был пленён и даже отпущен, ему стало ясно сколько же чести для себя и всего рода своего он мог получить, но не получил, потому что засомневался и отказался ехать в ополчение, предпочтя воевать лишь окрестностях своего города. Не худший стимул для того, чтобы поддержать меня. Из меньших воевод меня поддерживали муромский воевода Алябьев, до сих пор командовавший конными самопальщиками, владимирский воевода Измайлов и, конечно же, князь Репнин, нижегородский воевода, который когда-то высказывался, что не поддержит меня, коли кто надумает меня в цари выкликать.