Свергнутого царя привезли ко мне поздним вечером, как некогда Граню Бутурлина. Интересно, какова была его судьба, я ведь даже не удосужился поинтересоваться ею у Ивана Фёдоровича Хованского, привезшего в Москву Псковского вора. Интересно, ему на голову мешок надевали, хоть, наверное, обошлись монашеским клобуком, его можно не хуже мешка натянуть так, чтобы никто и днём лица не увидал не то, что в вечерних сумерках.
— И чего же тебе надобно, Михайло? — поинтересовался у меня Василий.
Он был не из тех людей, кто ждёт, когда ему дадут слово, брал сам, легко перехватывая нить разговора и подчиняя её своим интересам. Даже когда за него болтал Дмитрий, у того-то язык куда лучше подвешен, всегда последнее слово оставалось за старшим братом и главой всей семьи. А уж семью Василий и до восшествия на престол держал в кулаке.
— Узнать желательно ли тебе, дядюшка, не царём русским стать, — ответил я, — но патриархом. Знаешь ведь, поди, что приказал нам всем долго жить Гермоген, так что нет нынче патриарха на Руси.
— Мыслишь ты, Михайло, сам в цари попасть, а меня патриархом тогда назначить, — прищурился Василий, — ибо я теперь чернец и шапка Мономаха не по моей голове.
Я знал, что сейчас он про себя прикидывает как ему лучше быть. На Соловках, конечно, будет трудно да только и оттуда выбраться можно, а уж раз так, они с Дмитрием сумеют, люди достаточно умные, чтобы и на духовной ниве стяжать себе достаточно благ и подняться высоко. Ведь Шуйские же, пускай и опальные, но пострадавшие за Русь. Оно ведь сейчас и в Москве хорошо все помнят каким было правление моего дядюшку, с тех же Соловков или даже из Кирилло-Белозёрской обители, несмотря на все беды, постигшие те края в Смуту, оно выглядит уже не таким и скверным. Просто не повезло царю — бояре, как водится, дурные попались, он, верно, порядок навести хотел, вот его и свергли и в монахи против воли постригли. Да только на то, чтобы пройти тот же путь, каким воспользовался Фёдор Никитич Романов, он же воровской патриарх и митрополит Ростовский Филарет, у Василия просто времени нет. Фёдор постригся в монахи ещё довольно молодым человеком, Василию же лет достаточно и потрясения Смуты вряд ли сказались на его здоровье наилучшим образом.
— Мыслю, Василий, — кивнул я, — потому как не могу более сидеть в стороне да глядеть, как Русь святую на куски рвут, как красную тряпку.
— На литовской земле выучился, — кивнул в ответ больше самому себе Василий, — а тут, значит, пришёл науку в жизнь воплощать. Ловко это у тебя вышло.
— Так ведь сам ты, Василий, — напомнил ему я, — в Литву меня отправил.