Что за нелепая реконструкция? Где я? В подпольном цеху сектантов? На съемках исторического фильма?
Но ужас был не в этом. Опустив взгляд, я и вовсе едва не задохнулся от паники. И паника… она не моя. Так я никогда не вел себя, не чувствовал подобного. Это были чужие эмоции, слабого человека, затравленного, испуганного. Я стал бороться с чужеродными эманациями сознания.
Но… это были не мои руки. Вместо привычных, покрытых пигментными пятнами и шрамами узловатых пальцев пожилого эксперта я видел тонкие, перепачканные въевшейся сажей и маслом дрожащие ручонки подростка. Бить в ответ? Да чем? Кожа да кости.
Мальчишка внутри меня весь скукожился. В горло вцепились липкие пальцы паники, тело захотело согнуться, закрыться, исчезнуть, переждать, пока взрослые решат его судьбу. Я задавил это чувство сразу, как давят искру на промасленной ветоши. Паниковать будет потом кто-нибудь другой. Сейчас надо было понять, куда меня занесло и кто собирается ударить следующим.
Глава 2
Калуга. Главная паровозная мастерская.
6 мая 1887 год
Я перевел неверящий взгляд ниже: худые ноги обтягивали чудовищно грязные, рваные порты. На ступнях — не ботинки даже, а куски задубевшей свиной кожи, приколоченные к деревянным колодкам и небрежно примотанные к щиколоткам грязными веревками.
— Что, мля, тут происходит? — с угрозой спросил я, готовясь к прыжку.
Ответа я, конечно, не ждал. В такой ситуации никто не объясняет честно, где ты, кто ты и почему только что получил сапогом в лицо. Вопрос был нужен для другого: сбить их с привычного хода. Они ждали визга, мольбы, покорности. Получили прямой взгляд и требование объясниться. А еще я выгадывал драгоценные секунды, чтобы понять, что, мля, действительно, происходит. Хотя объяснения были, столь невероятные, что вопрос не перестал быть актуальным.
Вот только из пересохшего горла вырвался жалкий, петушиный фальцет надломленного мальчишеского голоса. Никакой начальственной стали. Смешной, писклявый звук. Обидно было до дрожи. Внутри же я был иной, решительный, привыкший к голосу, который требовал, а не умолял.
Двое мужчин синхронно обернулись ко мне, на их лицах читалось искреннее изумление, быстро сменяющееся гневом.
— Ты что, скотина безродная, ещё и пасть открываешь⁈ — окрысился тот, что стоял ближе.
Толстый, потный ублюдок с красным, обрюзгшим лицом и садистским блеском в поросячьих глазках. Есть такие люди, что сразу, при первом взгляде вызывают брезгливость.
Он дернулся в мою сторону, занося тяжелый кулак для нового удара. И тут мое новое, слабое тело сработало на старых, вбитых намертво в мозг инстинктах. Я скользнул в сторону, уходя с линии атаки, и мягко перетек в глухую боксерскую стойку — чуть сгорбившись, прикрыв подбородок плечом, пусть и таким вот худым, цыплячьим, готовый встречать удары и рвать дистанцию. Кто бы ни был этот жирный боров, он только что чуть было не выбил мне зуб. Языком я нащупал болезненное место в десне. Половина лица горела огнем, глаз заплывал.