Я замер, чувствуя себя нашкодившим подростком. Лиза знала. Она видела мою кровь. Она видела, как я плету паутину из вен. Она была моей сообщницей, моим свидетелем и, видимо, моим надзирателем.
— Как ты? — спросила она ровно, без тени той истерики, что была вчера. Голос сухой, профессиональный.
— Живой, — я пожал плечами, стараясь не шевелить левой рукой. — Пульс есть. Давление, наверное, как у космонавта.
Лиза подошла ближе. Села на стул, который только что занимал Лёха. Её глаза скользнули по моему лицу, по груди, и остановились на том месте, где под белой тканью халата угадывалось неестественно твёрдое и неподвижное предплечье.
Её микромимика выдаёт её с головой. Она знает. Она всё знает. Крошечная морщинка между бровей, лёгкое подёргивание уголка губ. Она видит, что я прячу руку. Она помнит, какой она была вчера — чёрной, с пульсирующей тьмой. И она понимает, что сегодня хуже.
Но Лиза не стала задавать вопросов. Она не стала кричать, плакать или требовать, чтобы я показал ей свою гниющую конечность. Она просто смотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором мешались страх, усталость и что-то ещё. Что-то похожее на отчаянную, слепую преданность.
Потом она молча полезла в карман своего медицинского халата. Достала оттуда что-то серое, плотное, скрученное в рулон. И положила это на стол передо мной.
Эластичный бинт. Широкий, крепкий, такой, каким бинтуют ноги при варикозе или фиксируют суставы после травм.
Я посмотрел на бинт. Потом на неё.
Лиза не отвела взгляд. Она чуть кивнула, словно говоря: «Делай то, что должен. Но скрой это от других».
Она встала. Провела рукой по моим волосам — коротко, почти по-братски. Её пальцы были прохладными и пахли антисептиком. А потом она просто развернулась и вышла. Без слов. Без прощаний.
Я сидел, глядя на серый рулон бинта. Вот она, наша любовь. Не страстные признания, не романтика при свечах. Эластичный бинт на столе ординаторской. И это, черт возьми, было куда больше, чем я заслуживал.
Лёха вернулся через пять минут. В руках он нёс длинную кожаную перчатку — видимо, стащил из гардероба какой-нибудь богатой пациентки, и рулон широкого пластыря.
— Держи, — он бросил перчатку мне на колени. — Это из палаты Смирновой. Ей уже не нужно, она вчера выписалась. А перчатка дорогая, итальянская. Тебе пойдёт.
— Я не женщина, Лёх, — я хмыкнул, разматывая эластичный бинт, который оставила Лиза.
— После того, как ты вчера родил бродяге новое сердце, твой пол вообще под вопросом, — парировал он, наблюдая, как я неуклюже обматываю чёрную, ледяную руку серой тканью. — Слушай, а ты её чувствуешь? Вообще?