— Делегат Международного Комитета Красного Креста в Москве, доктор Жюно. Лично. В наркомат, без предварительной договорённости. Принёс в шесть утра. До меня дошло в шесть пятьдесят, я прочитал, сделал перевод, составил справку. Здесь.
Молотов положил рядом с конвертом ещё один лист, машинописный, на русском, с переводом обращения, выполненным аккуратным дипломатическим стилем. Сталин взял лист, прочитал. Молотов стоял.
Текст перевода был такой: «Правительство Германии, исходя из гуманитарных принципов и стремления к облегчению участи военнопленных обеих сторон, обращается к правительству Советского Союза через Международный Комитет Красного Креста с предложением о полном обмене военнопленными. Правительство Германии готово к немедленному началу обмена на следующих условиях: обмен производится через Международный Комитет Красного Креста на нейтральной территории; обмену подлежат все военнопленные обеих сторон без исключения; делегациям Красного Креста предоставляется доступ в лагеря содержания военнопленных для оценки условий; транспортировка осуществляется по маршрутам, согласованным обеими сторонами. Правительство Германии выражает готовность к обсуждению деталей в любые сроки, удобные советской стороне.»
Сталин прочитал один раз. Потом — второй. Потом отложил на стол, поверх конверта, и встал. Подошёл к окну.
За окном было январское московское утро, ещё не светлое, потому что в восемь утра в начале января в Москве темно, и фонари в кремлёвском дворе горели, давая жёлтые круги на снегу. Снег шёл редкими медленными хлопьями, не густо. На юго-восточной башне Кремля у часов был виден силуэт часового, далеко, в лёгкой дымке. Сталин смотрел на этот силуэт минуту, не двигаясь, не глядя на наркома и не оборачиваясь к столу, и в эту минуту он не думал ни о Беке, ни о Красном Кресте, ни о своём ответе; в нём проступала медленная, тяжёлая мысль, которую он носил в себе с самого начала войны и которая теперь, при виде этого обращения, встала перед ним в полный рост.
Три миллиона. Три миллиона советских военнопленных, которые в той истории, в истории из учебника, погибли в немецких лагерях от голода, холода, болезней и расстрелов. Три миллиона из пяти с половиной. Больше половины. Люди, которых не кормили, не лечили, держали в загонах под открытым небом, в грязи, в декабре, в шинелях. Люди, которых конвоировали пешком по сотне километров, и кто падал, того пристреливали. Люди, которые умирали от дизентерии, от тифа, от обморожения, от побоев, от того, что нацистское руководство считало их не людьми, а расходным материалом, и кормило соответственно — или не кормило вообще.