К слову, о доме… Нашим гнёздышком стала моя скромная однокомнатная квартира. До нашей встречи Даниил жил с матерью, и когда я, затаив дыхание, предложила съехаться, он согласился почти мгновенно — с таким облегчением, будто ждал этого избавления. Было заметно, как сильно душит его материнская забота, та, что обволакивает, как плотный туман, не оставляя пространства для собственного дыхания.
Увы, моё надежное убежище вскоре перестало быть неприступным. К моему глубочайшему разочарованию, Ангелина Степановна вписала себя в наш быт частой, почти что незваной гостьей. Она являлась без приглашения, без предупреждения — её шаги в подъезде каждый раз отдавались в моей душе тревожным эхом. Это бесило, выводило из себя, заставляя стискивать зубы.
— Что, я не могу прийти в гости к единственному сыну? Записываться на приём должна, как в поликлинику? — вскипала она, а Даниил лишь виновато отшучивался, избегая моих глаз.
— Мама волнуется, я у неё один остался, — пожимал он плечами позже, и в его оправданиях сквозила усталая покорность. — После смерти отца она совсем извелась…
И ладно бы просто навещала! Но будущая свекровь смотрела на моё жилище глазами строгого ревизора. Всё, к чему прикасалась моя рука, становилось мишенью для её критики: занавески были «как у старушки — безвкусные и блёклые», тарелки в шкафу стояли «не по ранжиру», а мои кулинарные и хозяйственные усилия она объявляла полным провалом. «И это ты называешь супом?» — звучало как приговор.
Что бы она ни вытворяла — я глотала обиды, стискивала пальцы в кулаки и молчала. Молчала, потому что любила Даниила — любила той безрассудной, всепрощающей любовью, что способна заткнуть уши и закрыть глаза.
И вот, награда за все терпение — целых две недели под жарким тайским солнцем! Две недели, где будет только шум прибоя, пальмы и его глаза. Я давно не чувствовала такого окрыляющего, почти детского счастья, как в тот миг, застёгивая чемодан. Казалось, счастье — это плотная, тёплая ткань, в которую я, наконец, могу закутаться с головой.
Я представляла наш отпуск до мельчайших, сияющих деталей.
Белоснежная вилла с соломенной крышей, прячущаяся в зелени тропического сада. Утром нас будят не трели будильника, а щебет незнакомых птиц и аромат спелых манго. Воздух густой, сладкий, им хочется дышать полной грудью. А из окна, сквозь резные ставни, виден клочок бирюзового океана — словно кто-то разлил на горизонте жидкий аквамарин.
Предложение. Оно должно случиться вечером. Не в первый день, нет. Мы немного освоимся, загорим, надышимся соленой свободой. И вот, он скажет: «Поедем в тот ресторан на скале, о котором тебе рассказывали». Мы будем сидеть за столиком на открытой веранде. Под нами, в глубоких сумерках, океан будет шуметь приглушенно, а на воде зажгутся огоньки далеких лодок. Я буду смотреть на эту красоту, чувствуя, как от счастья щемит под ложечкой. И в этот момент он коснется моей руки, заставит обернуться. А потом встанет на одно колено, и в его ладони засверкает колечко — простое, элегантное, ловящее отсветы пламени в нашей стеклянной лампе. Он не будет говорить долго и пафосно. Скажет что-то очень свое, наше, от чего перехватит дыхание. И я кивну, не в силах вымолвить ни слова, а он наденет кольцо мне на палец, и оно сядет идеально, будто всегда там и было. Мы будем целоваться под аплодисменты пары-тройки случайных, но счастливых за нас туристов, а я почувствую, что с этой секунды началась настоящая, наша жизнь.