— И почему это? — Генрих остановился на пороге и умильно склонил голову к плечу. — Чем тебе, моя красавица, не угодило это имя? Как сказал классик «Что в имени тебе моём»! Зови меня Владечкой. Или Владюшечкой.
— Это ты… — я не спрашивала, потому что знала. — Ты убил ребят-букинистов и Татьяну Романовну! Зачем⁈ Издевался надо мной, да, но никогда не переходил последнюю черту. Почему ты превратился в абсолютное чудовище?
— Милая моя, требовалось много энергии, чтобы до тебя дойти. Ты же сбежала и оставила меня просто ни с чем. Опустошённого, безутешного и разбитого. А эти… букинисты задолбали сверх всякой меры, и библиотекарша…
— Музейщица, — скорее, по инерции поправила я.
— Да фиг с ней, главное, что я попутно ещё одно доброе дело сделал. Закрыл источник ненужной информации.
— Если ты хочешь убить меня, то убивай. И прямо сейчас, — меня охватило какое-то сонное безразличие. Наверное, он уже начал тянуть на себя мои эмоции.
Генрих искренне удивился:
— Зачем мне убивать тебя, дорогая? Я пришёл, чтобы вернуть и жить в любви и счастье. До конца, так сказать… Умерли в один день, и всё такое.
— Тея… — произнесла я еле слышно, но он понял.
— Не тронул твою Тею…
Мне очень хотелось в это поверить, и я поверила.
— Видишь ведь, люблю тебя? Знал, как она тебе дорога, поэтому не тронул. Хотя сдержаться было трудно. В ней столько…
Генрих плотоядно облизнулся. Или мне это показалось?
— Так что теперь? Чего хочешь от меня?
— Для начала… — похотливый огонь, загоревшийся в чёрно-малиновых глазах, сказал мне всё о его желаниях. — Так как я люблю, а ты — терпеть не можешь… Больно, говоришь?
Он сладострастно хлюпнул горлом и похлопал себя по карману:
— Я запасся детским кремом. Всё для тебя, любимая…
Генрих приближался вкрадчиво, пританцовывая. До соприкосновения с ненавистным мне существом оставалось несколько мгновений. Просто выворачивало наизнанку от мысли, что эта тварь сейчас дотронется.
На меня смотрели отёкшие, резко постаревшие глаза, черноту на месте белков прорезали красные жилки, нос растёкся у основания и почему-то заострился хищно к кончику, губы, раззявленными бесформенными лепёшками, обнажали неровные, торчащие в разные стороны зубы, видны были так же воспалённые десны. Изо рта вываливался распухший язык, и я поняла, почему он говорит так странно. По брезгливости на моём лице Генрих отразил, что я увидела всё это, и зло хмыкнул:
— Видишь, как без тебя я теряю человеческий облик? И ещё сомневаешься, что нужна мне как воздух?
Он вдруг жалобно посмотрел на меня, чуть наклонив к плечу голову: