Она сжала губы, чтобы не расплакаться.
— Я хочу, чтобы ты вернулся в столицу.
Я посмотрел ей прямо в глаза.
— Это невозможно на данный момент, и ты это знаешь. — Я говорил спокойно, стараясь не повышать голос. — Я могу предложить тебе жить здесь. В Брюмсе. Тогда я смогу навещать тебя чаще.
Она вытаращила глаза, будто я предложил ей поселиться в курятнике.
— ЧТО?! — сорвалось у неё так громко, что даже свеча дрогнула. — Нет! Ты видел этот город вообще? Это… это… Ад кромешный! Город? Да это деревня! Самая настоящая. Что я тут буду делать?!
Она резко обвела взглядом скромную комнату гостиницы — выцветшие занавески, простую деревянную мебель, окна на улицу, где периодически грохотала телега.
— Тут ничего нет! — почти завизжала она. — Ни развлечений, ни нормальных людей, ни приличных салонов! Даже кондитерской нет нормальной! И театр отсутствует! Те-атр, Арден! Ты понимаешь?
— Ты беременная, — напомнил я устало. — Какие тебе развлечения, Орелия?
Она резко вскинула подбородок.
— Я — молода! — подчеркнула она каждую букву. — А беременность — это не болезнь.
Я провёл ладонью по лицу. Она же не остановилась.
— Мне нужны эмоции, общение, твое внимание! Я не собираюсь тут умирать от скуки, пока ты бегаешь по лесам за своими василисками!
Она фыркнула, заложила прядь за ухо.
— Я не создана для… для этого холода, грязи и тоски. Мне не подходит эта… это… захолустье!
— Это граница, Орелия. — Я сдержанно ответил. — Не курорт. И не столица. Но здесь безопаснее, чем в дороге. И если тебе что-то нужно, ты могла бы просто написать… а не нестись сюда под покровом ночи.
Она мотнула головой, будто отгоняла мои слова, как надоедливых мух.
— Писать… писать! — передразнила она. — У меня сил нет, все нервы на пределе, а ты, великий генерал, шлёшь мне письма «терпение, дорогая»? Я хочу, чтобы ты был рядом. А не в десяти километрах от края земли!
— Я исполняю приказ императора.
— Мне плевать на императора! — вспыхнула она. — Я твоя жена! И я не хочу жить в этой дыре, как… как…
Я выдохнул, чувствуя, как нарастает головная боль. Она упрямая. Вспыльчивая. И абсолютно не понимает, что творит. Но она мать моего ребёнка.
Орелия опустилась в кресло.
— Выпьем чаю? — резко сменила она тему. Я был только рад этому.
— Разумеется.
Я налил ей чашку, себе — вторую. Чай пах цветами и пряностями. Мы сделали глоток одновременно.
Сначала ничего. А потом… во рту пересохло.
Грудь сжала горячая волна, я вскинул взгляд и понял.
— Что ты туда подлила? — выдавил я, голос сорвался на хрип.
Орелия вздёрнула подбородок, губы дрогнули в упрямой улыбке.