Вхожу в ванную и, включив холодную воду, брызгаю ей на лицо. Протираю шею. Прикладываю холодные руки к груди и… видимо, шок отступает, оставляя меня наедине с болью.
Короткими, неторопливыми шагами иду на кухню и вижу его разбитую чашку. Видимо, когда толкала его, задела стол – и она упала на пол.
Тёмно-коричневая жидкость на светлом линолеуме, как клякса. Посуда не вымыта.
Я остаюсь одна на кухне, среди всего этого хаоса, с ещё одной разбитой вещью на руках – жизнью.
Смотрю на темную лужу, и кажется, если прикоснусь к ней, то утону вовсе. Хватаю пару бумажных полотенец и бросаю на пол. Затем опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки. Сразу вспомнился наш первый купленный сервиз после свадьбы. Когда сделали эту покупку, чувствовали себя совсем взрослыми, несмотря на то, что у нас и так скоро должен был появиться ребенок. Вот уж по-взрослому.
Справившись с крупными кусками фаянса, сметаю остальное. Мою и ухожу в комнату.
Движения какие-то странные. Нелепые. Будто неприкаянная хожу. Тело аморфное и безжизненное. Возможно, лишь сейчас все становится реальным. Разговор, его «надоело» и то, как выставила за дверь.
В спальне тихо. Даже тише, чем в остальной части квартиры. Но я остаюсь там. Ложусь на кровать и утыкаюсь в его подушку лицом.
Мысли хаотично кусают, преподнося разные вопросы. Заставляют думать. И первое, на чем я заостряю внимание: «Что, если не нужно было так резко? Что если стоило дождаться правды и узнать, что послужило причиной?»
Быть может, у него случилось что-то, а я с места в карьер.
Но это безразличие и усталость… они были слишком реальными, чтобы показаться.
Лишь в одном я убеждена – правду он мне не сказал. Да, возможно, что-то и поднадоело. У меня есть свои претензии, но не идти же разводиться.
Перевернувшись на спину, смотрю в потолок.
Медленно темнеет за окном, и комната поддается мраку.
Я закрываю глаза и вижу его лицо. Не то, что было сегодня – холодное, отстранённое. А то, каким оно было двадцать лет назад, когда он, весь мокрый от дождя, стоял под моим окном в родительской квартире и кричал: «Тань, выходи за меня!»
Тогда мы были напуганы тем, что ребенок все изменит. И что нам предстояло сделать первый взрослый шаг.
Он сделал его первым, когда пришел в тот вечер.
Я плакала. Потому что поверила ему. И верила до сих пор.
Мы были глупыми. Мы были счастливыми.
Теперь он сказал, что уходит.
По окнам внезапно забарабанил дождь, и, повернув голову, я понимаю, что плачу. Тихонько так. Словно рассказываю дождю свою тайну, признаюсь в своей боли, пока он стучит так, словно спрашивает, можно ли ему войти, чтобы послушать поближе. Ведь завтра, когда я встречу его, слабости придется запереть до следующего одинокого вечера.