— Это тебе. — Спустя несколько дней после переезда произнёс Данила, заходя в мою спальню и ставя на прикроватную тумбочку широкий футляр.
— Я не просила. — Тихо ответила, понимая, что со мной происходило.
Со стороны я наблюдала за собой и понимала, что осталась одна оболочка.
Человек существует дышит ходит, работает, но ментально он мёртв. Я не рассчитывала на то, что московские каникулы вытряхнут из меня всю душу, сделав апатичной, равнодушной и напрочь лишенной вкуса жизни.
Это было похмелье. Я надеялась, что в какой-то момент оно пройдёт.
Только когда Давид приехал с Ксюшей к нам в гости, невестка расплакалась. Она сидела, разговаривала со мной, а потом ушла в ванну и расплакалась. Из-за чего, я таки не поняла. Может быть, подспудно ощущала что-то. Но я решила, что мне не стоит уточнять.
Данила воспользовался моментом того, что я была в замешательстве, я была потеряна сама для себя, и поэтому он переехал.
И Кирилл ворчал.
— Ну да-да, хорошо устроился. Погулял и домой вернулся. Отлично. Каждому изменнику такое.
А со мной Кирилл разговаривал по-другому.
— Мам, ну неужели у тебя нет сил просто взять и поставить точку?
— Мне без разницы, Кирюх. — Честно призналась я, понимая, что мне действительно без разницы.
Оболочка меня передвигалась, смотрела на все замутнёнными глазами. На приезды сестры, которая шептала:
— Илая, Илая, ну пожалуйста, поговори со мной. Я не должна была.
На приезды родителей, где недовольная мама, упирая руки в бока, взмахивала тряпкой и говорила о том, что прохиндей просочился-таки обратно. Я не знала, что ей ответить. Наверное, она была права.
— Поговори со мной. — Однажды попросил Данила, сидя вечером за столом.
— О чем?
— О нас.
— Нас нет — Честно призналась, не находя сил сопротивляться.
Глупое апатичное состояние мухи, застывшей в янтаре.
— Мы есть. Я и ты. Мы здесь сидим, милая. Я молю тебя. Я очень виноват перед тобой. И дело не в том, что я ощутил на своей шкуре, как это, когда предпочитают тебе другого. А дело в том, что я действительно виноват перед тобой. Ты мне дарила столько всего, что я готов был с ума сойти. А потом я всё это променял.
От его раскаяния становилось горько так, что слезы проступали на глазах.
И тогда я, выдыхаясь, просто повторяла:
— Не надо. Не надо, Данил. И уезжай к себе. Дурацкую идею ты развернул с тем, что можешь жить дома.
Но Данила никуда не уезжал.
А однажды приехал с охапкой пурпурных астр. Они пахли осенью, свежестью и росой.
— Пожалуйста, ну хоть наори на меня. Я тебя прошу, хоть наори на меня.
Но я забрала астры и в вазу с широким горлом с трудом поставила букет.