– Алло.
– Добрый вечер, это Воронова Ольга Ивановна? – сухой, уставший голос.
– Да, – в горле пересыхает. – Что случилось?
– Вас беспокоят из отдела полиции, – продолжает голос. – Ваш сын, Воронов Антон Дмитриевич, находится у нас.
Я прислоняюсь спиной к стене.
– Что… что произошло? – спрашиваю.
– Драка в торговом центре, – отстранённо объясняет мужчина. – Пострадавший второй подросток. Сотрясение, перелом носа, в больнице. Ваш сын говорит, что его спровоцировали. Есть свидетели, камеры. В любом случае, необходимо ваше присутствие. Желательно и отца тоже.
Мне кажется, что звук вокруг пропадает. Мир сжимается до трубки в моей руке.
– Я… я приеду, – говорю. – Скажите адрес.
Он диктует. Я записываю в заметки, пальцы чуть дрожат, но буквы выходят ровные.
– Мы можем продержать его до утра, – добавляет голос. – Но лучше решить всё сегодня.
– Я буду, – повторяю и отключаюсь.
Стою пару секунд, просто дышу. Потом возвращаюсь в зал.
Дима заканчивает какой-то тост, все смеются, бокалы звенят. Идеальная сцена.
Я подхожу к нему, наклоняюсь к уху.
– Нам нужно ехать, – говорю тихо. – Антон в отделении полиции. Драка, пострадавший в больнице. Нас вызывают обоих.
Он на секунду замирает. Я чувствую, как напрягается его плечо под рукой дорогого пиджака.
– Сейчас? – сквозь зубы спрашивает.
– Да, сейчас, – отвечаю. – Или его оставят там до утра.
Он делает короткий вдох, выдох. Отстраняется, смотрит на меня так, будто я предлагаю ему посреди сделки устроить твист в трусах.
– Скажи, что приедешь позже, – шипит он. – Я не брошу ужин из-за подростковой драки. Пускай посидит, ему полезно.
– Это не просто «подростковая драка», – с трудом держу голос ровным. – Там пострадавший в больнице. Это могут быть серьёзные последствия.
– Оль, – его голос становится ледяным, – мы сидим за столом с людьми, которые делают мои компании богаче. Твои эмоции и Антошины разборки – это второстепенное. Я не уйду отсюда, как какой-то мелкий лавочник.
Он сжимает моё запястье под скатертью так, что кожа побелела.
– Ты звонишь им и говоришь, что приедешь позже, – шепчет. – Поняла?
Я смотрю ему в глаза.
В них – раздражение, злость, всё тот же уверенный контроль. «Развода не дам. Ты никуда не денешься». Сын «пусть посидит, ему полезно».
Что-то внутри меня в этот момент не трескается – ломается с хрустом, как лёд под тяжёлой ногой.
– Нет, – вдруг произношу. Спокойно. Даже слишком.
Он прищуривается.
– Что «нет»? – тихо.
– Нет, я не скажу им, что приеду позже, – выпрямляюсь. – Я поеду к сыну. Сейчас.
Он смотрит так, будто я вместо салата поставила на стол гранату.