Он напрягся, я это чувствовала даже в темноте.
— Не начинай, — сказал уже жёстче.
— Это не я пришла ночью в чужую постель после того, как меня днём отшили, — ответила я. — У нас развод и, я так понимаю, твоя Леночка и её родственники так зажали, что ты внезапно вспомнил обо мне. Очень трогательно. Правда.
— Оля, хватит, — процедил он и потянулся ко мне.
Я оттолкнула его в плечо.
— Не трогай меня.
— Да перестань ты, — сказал он, и в голосе уже не было ни ужина, ни ромашек, ни воспоминаний. Только мужское раздражение, плохо прикрытое желанием. — Ломаешься, как девочка.
— Что?
Он уже не слушал. Схватил меня за талию, дёрнул к себе, другой рукой вцепился в халат и начал стягивать его с плеча.
На секунду я просто не поверила.
Не в киношном смысле, не как в дешёвых сериалах, где героиня в шоке и музыка набирает драму. По-настоящему. Вот как бывает в жизни, когда человек, которого ты всё ещё привычно считал хоть сколько-то взрослым, вдруг делает что-то настолько унизительное и тупое, что мозг не успевает поверить.
— Руки убрал!
— Успокойся, — прошипел он. — Хватит устраивать…
Не договорил.
Потому что я резко согнула колено и врезала ему между ног. Сильно. Инстинктивно. С той самой яростью, которая появляется, когда тебе не оставляют ничего, кроме защиты.
Он согнулся сразу.
Настолько резко, что свалился с края кровати почти на пол, схватился за себя и издал жалкий, сдавленный звук. Даже не стон. Именно скулёж. Как у собаки, которой неожиданно дали пинка за то, что полезла не туда.
Меня это не умилило. Не испугало. Не растрогало.
Я встала с кровати, поправила халат, затянула пояс потуже и отошла на шаг, чтобы он, не дай бог, снова не дотянулся.
Он сидел, согнувшись, тяжело дышал и что-то матерное шипел в ковёр.
Я смотрела на него сверху вниз и думала только об одном: вот теперь, наверное, я окончательно вижу, с кем жила.
Не с чудовищем даже. Чудовища хотя бы цельные. А с человеком, который сначала предал, потом испугался, потом попытался купить, потом разжалобить, потом вернуть через память, а когда не вышло — полез руками. Как дешёвый, обиженный, очень трусливый мужик, уверенный, что жена всё равно не врежет.
Ошибся.
— Тебе тут не рады, Дим, — сказала я спокойно. — Пойми уже наконец. И ещё раз так сделаешь по отношению ко мне — я тебе и это отобью.
Он медленно поднял на меня глаза. В темноте я почти не видела лица, но видела достаточно. Боль, злость, унижение и — что особенно приятно — неверие. Он до последнего не ожидал, что я отвечу именно так.
— Ты больная, твою мать, или что? — выдохнул он.