Это подобно смерти. Мучительной смерти, в которой отрезают по маленькому кусочку плоти изнутри.
— Встань, господи…
Демьян со вздохом поднимает меня на ноги за подмышки, а у меня вспыхивает яркое воспоминание, как картинка от проектора на белой стене.
Демьян несет меня на руках. Я — в белом платье, которое мне сшила мама, а он — в костюме из недорогого проката.
— Я люблю тебя, — говорю я молодому Демьяну из прошлого, а после взъерошиваю его волосы.
Он мстит мне поцелуем под восторженные возгласы наших друзей и родителей. Слышу детские голоса:
— Тили-тили тесто, Жених и невеста!
Какие мы молодые.
Какие мы счастливые.
Какие мы влюбленные.
Видение исчезает, и я в ужасе смотрю в лицо Демьяна и не узнаю его. Я вижу разъяренного мужика, который шумно выдыхает через нос.
Его ноздри вздрагивают.
Глаза — огоньки.
— Тебе надо успокоится, — цедит он мне в лицо.
После он усаживает меня на диван. Я хочу встать, но Демьян давит мне на плечи и сжимает их до боли.
— Уходи…
Агрессия так же резко оставляет меня, как и накинулась. Демьян это понимает и медленно отступает к креслу.
Подхватывает с пола кочергу, на которую я кидаю отчаянный взгляд.
Кто придумывает все эти истории о том, что жена бьет мужа скалкой и сковородой? Что за глупые фантазии?
Демьян усаживается в кресло и кладет кочергу на колени. Вздыхает и медленно моргает:
— Соглашусь. Было глупо верить, что этот вечер будет тихим и спокойным.
Переводит взгляд на осколки фарфора на дубовом паркете:
— А это статуэтке было почти двести лет.
— А нашему браку почти двадцать пять, — тихо отзываюсь, и меня пробирает ознобом, будто в комнату влетел зимний сквозняк.
Мне холодно. Так холодно, что изнутри поднимается сильная дрожь.
— Да, двадцать пять лет, — откидывается назад, придерживая кочергу на коленях. — Время так быстро летит.
— Если не ты уйдешь, то я уйду.
— Куда? — вскидывает насмешливо бровь. — По классике, к маме?
— Это развод, — меня трясет еще сильнее. — Начхать, с кем ты снюхался, это не мое дело… какой же ты мерзавец… как ты мог… я тебе лучшие годы отдала… молодость…
Да разве мужчина поймет женщину в ее тоске о прожитых годах, которые теперь ничего не стоят?
Дрожь нарастает, а затем резко уходит в волну слабости и жара.
— Ты сама от своих истерик не устала? — цыкает Демьян.
Под очередной волной жара я валюсь на подушки и прикрываю глаза. Меня сверху будто придавливает бетонной плитой.
— Дина? — слышу голос Демьяна сквозь гул в ушах. — Ты переигрываешь, милая. Это уже начинает раздражать.
Такое бывает
Ох, если бы я прикидывалась в том, что мне резко стало не до слез и истерик. Когда сдает тело, то уже не до криков и обид.