Как бы там ни было, колдовские способности по сюжету пьесы не проявлялись. В монологе, прочитанном по требованию Тайницкого, король сетовал, что в минуту слабости пошёл на заключение вечного мира с коварной Россией, которая только и думала, как отхватить от несчастной Польши кусок побольше, и в итоге отхватила Киев.
«А может, и колдун», — снова подумал Ржевский, потому что польский король Ян Собеский вдруг начал призывать на Россию всякие несчастья, как будто порчу наводил:
— Пусть впрок вам это не пойдёт. Пусть Киев смуту вам несёт. Пусть будет, как чирей на лбу. Пророчу злую вам судьбу!
— Всё занятнее и занятнее, — заметил Тайницкий, а Полуша, тихо подвывавшая на груди поручика, вдруг подняла голову, чтобы произнести нараспев и в рифму:
— В меня вцепился русский зверь. Что Польшу ждёт? Чреда потерь! Австрийский зверь разинул пасть. И прусский тоже рад напасть.
«Ага! — подумал Ржевский, продолжая держать Полушу в объятиях. — Значит, почти очухалась, раз в разговоры вступает».
Та меж тем продолжала свой монолог:
— Потерян Киев мной сперва. Теперь потеряны права на Львов, на Минск и на Познань. Ах, злая стая! Фу! Отстань! Ах, рвут зубами на куски! Схватили в пасти, как в тиски. Ах, мне не вырваться от них. Ах, кто прогонит монстров сих⁈ — Она задумалась и спросила, ни к кому конкретно не обращаясь: — А монстры это вроде волков, да?
— Это чудища вообще, — ответил Тайницкий.
Полуша посмотрела на него осмысленно и продолжала спрашивать:
— А кардинальные права — это какие?
— Это значит «самые важные права».
— А конфедерация — это что такое?
— Союз, если по-простому, — пояснил Тайницкий.
— Ох, — вздохнула Полуша и начала жаловаться Ржевскому. — Этот упырь напихал в роль всяких слов мудрёных! Как нарочно, чтоб труднее было помнить. А сам мне говорит: «Два дня тебе сроку. Не выучишь роль — высеку». Пришлось с утра до вечера роль твердить. Хорошо, хоть чтеца дали в помощь, чтобы он мне читал, а я запоминала. Но всё равно страшно было, что даже так не успею и высекут. Разве упырю объяснишь, что меня сечь нельзя! — Она пристальнее вгляделась в лицо Ржевского и продолжала: — Нельзя, потому что я дитя ношу. Если б высекли, могла выкинуть.
Пристальный взгляд явно означал, что Полуше важно знать, обрадуется ли барин известию про дитя. А то, как барин примет известие, в свою очередь влияло на то, будут ли упрёки и колотушки за баталию с Барбарой.
Момент оказался очень щекотливый. Во-первых, для Ржевского новость про дитя была давно не новость. Во-вторых, он сам не знал, рад или нет. А в-третьих, в ответе нельзя было сфальшивить даже чуть-чуть. Полуша бы это непременно заметила, а в таком случае точно жди колотушек: и за Барбару, и за то, что не рад.