Родригес кивает нотариусу.
— Начинаем.
Нотариус читает завещание. Для меня там нет ничего нового, поэтому я реагирую спокойно, зато сын и дочь Эстебана неверяще переглядываются. Затем недоверчиво косятся на меня.
Им непонятно, почему я молчу. Неужели я не буду скандалить? Ведь в завещании обо мне написано только, что я забираю личные вещи. А дом и имущество остается детям.
— У вас есть вопросы, сеньора Каталина? — спрашивает нотариус.
Молча качаю головой, и он убирает бумаги. Родригес сразу вскакивает.
— Я хотел бы сверить архив отца с описью.
— Сверяйте, — пожимаю плечами. Он смотрит немного растерянно.
— А разве вы мне не поможете? Если я не ошибаюсь, вы помогали отцу с архивом. Он рассказывал мне по телефону…
— Да, мы так и познакомились, — киваю, — сначала я у Эстебана работала экономкой и помогала разбирать архив. Архив в порядке, берите и сверяйте. Он теперь ваш, сеньор Родригес.
Смотрю ему в глаза, не отводя взгляд, и сеньор Монтальво тушуется первым. Значит, остатки совести все же есть. Догадался, что бесплатно я ему делать ничего не обязана. А раз заплатить за сверку не предлагает, то пусть идет лесом.
В разговор вмешивается Инес.
— Вы же съедете сегодня, Каталина? — спрашивает деловым тоном. — Нам с Родригесом не хотелось бы застрять здесь надолго, чтобы забрать у вас ключи.
Донья Мириам возмущенно охает, даже нотариус хмыкает и поправляет на переносице очки.
— Завтра, — отвечаю спокойно. — Я еще не собрала вещи.
Родригес листает опись, поворачивается ко мне.
— Вы покажете, что забираете с собой?
Никаких «пожалуйста». «Будьте добры». Просто покажите.
У меня внутри поднимается злость — не горячая, а холодная.
— Да проверяйте, — отвечаю. — Детские игрушки, одежда, документы. Найдете что-то ценное, не забудьте сообщить мне.
— Хорошо, — кивает Инес, — поверим вам на слово.
Я коротко усмехаюсь. Родригес поднимает голову.
— Не надо драматизировать, Каталина. Мы все прекрасно понимаем, что из себя представлял ваш брак с отцом. И что этот ребенок не имеет к нашей семье никакого отношения.
Вот тут у меня срывается терпение.
— А я не навязываю вам своего ребенка, сеньор Монтальво, если вы обратили внимание. Ни слова о моей дочери не сказала. Вот и вы не смейте о ней ничего говорить. Как минимум из уважения к памяти вашего отца.
Наперед выходит донья Мириам, упирается в Родригеса тяжелым взглядом.
— Драматизировать, говоришь? — спрашивает негромким голосом. — Сколько раз за все это время, что мы не виделись, вы приезжали к отцу?
Родригес прячет глаза, зато Инес смотрит прямо. Принимает удар на себя.