Тогда только на нее и получалось кончить. Но не в реальности.
Не мог я. Не мог. Я бы не тронул ее. Ни за что.
Это же Катя.
Девочка, которая пахла апельсиновой кожурой и солнцем. В которую влюбился еще сопливым пацаном.
Силюсь вспомнить хоть что-нибудь. Что угодно. В памяти всплывают фрагменты. Лица. Слышу чей-то крик. Помню запахи. Но нахуй мне запахи? Что они докажут?
Мне надо что-то, что бы доказало — все это неправда. Или наоборот.
А в голове только ебучие обрывки. Светлая кожа. Теплая, нежная. Сбитое дыхание. Испуганное, взволнованное. И платье белое…
Сука, свадебное…
Она лежит передо мной. Или подо мной? Я не знаю. Ощущаю ее бедра, ее лопатки, напряженные руки.
И глаза. Красивые. Огромные. Полные… чего?
Боязни? Ужаса? Или… желания?
Или я просто ебанулся? Сошел с ума. А ничего не было. Мало ли какая Катарина Джардино могла быть на свадьбе. Это я зациклен на Кате, потому меня и клинит…
Я сразу приказал себе — забудь ее, чувак. Потому что если полюбишь ее, тебе пиздец.
Мы из разных миров. Ее фамилия — настоящий яд. Ее семья — это те, кого я поклялся уничтожить. Отомстить за смерть отца. За всех, кого убили твари из семьи Джардино.
И то, что Катя полукровка, не спасает. Я тоже полукровка. И пусть я не Фальцоне, но мой отец служил дону. Его убили за то, что он был верным семье Фальцоне. Значит я должен отомстить.
Так сказал крестный. Я для этого и вернулся.
Я уезжал, чтобы ее забыть.
Я пытался. Реально пытался.
Забыть. Вычеркнуть. Залить потом, кровью, засыпать песком, забить выстрелами. Там, на войне, о которой не хочу вспоминать. Где мы все были наемниками, машинами для убийств.
Я себе говорил: она чужая. Она враг. Она Джардино.
Но каждый раз, когда ночью ложился, уткнувшись лбом в каремат, все равно вспоминал ее.
Меня трясло от злости. От злости на себя, что хочу ее помнить. Что не хочу забывать.
На войне не до девочек. Там все намного проще: вижу цель — не вижу препятствий. И не должно быть никаких Кать.
Но она была. Всегда. Всегда сидела в моей голове.
И меня выворачивало от злости, что она оттуда не уходит.
А теперь…
— Максим, сынок… — слышу тихий голос.
— Мама? — с трудом шевелю языком, зато говорить получается. — Где… дон?
— Дон Марко уехал. Я принесла тебе пить. Доктор сказал, тебе надо много пить, — к губам прижимается прохладное стекло. Это мать подносит стакан.
Вода смачивает губы. Они впитывают ее как губка, и следа не оставляют.
— Не спеши, Максим, пей медленно, маленькими глотками.
Делаю глоток. Вода стекает по гортани, постепенно охлаждает горящее нутро.
— Мама, что… Что здесь было? — спрашиваю, отводя руку со стаканом. Она прячет глаза.