В ответ было тихо. Только капельница лениво滴ала лекарство в вену.
«Вот и поговорили», — усмехнулась она и закрыла глаза.
—
Умирала Мариам так, как и жила: без лишнего пафоса и без свидетелей.
Сердце сжалось ещё раз, чуть сильнее обычного.
Боль не была кинжальной — скорее, тяжёлой усталостью.
Ей снилось, что она идёт по узкой горной тропе. Ветер тянет за края пальто, внизу шумит река, впереди — силуэт крепости. Она знает, что это её крепость. Что там нужно что-то исправить, подписать, изменить.
Но ноги становятся всё тяжелее.
И вдруг кто-то мягко берёт её за руку.
Она поднимает глаза — и видит женщину в короне.
Не с портрета. Живую.
— Опоздала, да? — хрипло спрашивает Мариам.
— Вовремя, — отвечает та. Голос — тёплый, низкий. — Просто у нас с тобой разные смены. Я свою отработала. Теперь твоя.
— В каком смысле… моя? — не успевает договорить Мариам.
Потому что тропа под ногами внезапно исчезает.
И темнота больше не похожа на обморок.
Она похожа на глубокий вдох.
—
Она очнулась от того, что кто-то орал ей в ухо.
— Быстрее, лентяйка! Живо шевели руками! Ты думаешь, пол сам себя вымоет? Да тебя из дому выкинут, и правильно сделают! Дармоедка! Никчемная!
Звуки были громче, чем хотелось бы.
Запахи — ещё громче.
Пахло известью, влажной тряпкой, старым камнем, кислым тестом, копотью. И чем-то ещё — терпким, пряным, как смесь дыма и трав.
«Так, — подумала Мариам, не открывая глаз. — Либо в нашей больнице кардинально сменили дизайн, либо я умерла и попала в очень бюджетный филиал ада».
По щеке шлёпнуло мокрое.
— Ты меня слышишь, неблагодарная? — визгливо продолжал голос. — Ты думаешь, раз ты княжеской крови, то можно целый день лежать? Вставай! Шевели костями, пока я сама их не переломала!
«Княжеской чего?»
Глаза открылись сами по себе.
Мир, который увидела Мариам, не имел ничего общего ни с её квартирой, ни с больничной палатой, ни с Министерством.
Каменный пол — не плитка, а грубо отёсанные плиты. Стены — белёные, но с потемневшими от копоти пятнами. Узкое окно, заткнутое пузырчатым стеклом. В углу — тяжёлый деревянный сундук, рядом — ведро с водой, тряпка, которую она держала в руках.
И руки…
Не её.
Худые, но крепкие. Без привычных синеватых прожилок, без возрастных пятен. Кожа — гладкая, загорелая. Длинные пальцы, чуть в натёртых мозолях, но не от клавиатуры.
Она моргнула.
На неё надвигалась женщина. Высокая, сухая, в тёмном платье с прямыми рукавами. Лицо — острое, как лезвие кинжала. Глаза — холодные, мясницкие. Волосы спрятаны под платком, но по тому, как она держится, было понятно: эта дама привыкла распоряжаться.