Тамара ехала верхом. Да, она ещё не была искусной наездницей, но тело молодой Тамары быстро училось, а её упорство — оно и в XXI веке могло свернуть горы.
Она ехала уверенно. И Автандил это видел.
Она могла чувствовать его взгляд — не всегда прямой, чаще боковой, осторожный. Но в нём было что-то странное… как будто он пытался убедить себя в чём-то. Или удержать себя от шага, который сейчас был бы слишком большим.
Когда они спустились в долину, перед ними открылась широкая равнина — с пасущимися овцами, белёными домами, группками людей, живущими как будто вне времени. Тамара вдохнула глубоко — запах трав, влажных камней и дымка был не похож ни на один запах XXI века. Он был… живой. Настоящий.
У входа в поселение их встретили мужчины.
Сначала — настороженно.
Потом — узнавая Автандила — с почтительным кивком.
Но вот когда увидели Тамару…
Словно воздух встал на цыпочки.
И не падал.
Она сошла с коня ровно, уверенно, поправила плащ и шагнула вперёд.
— Я — дочь Давита, — сказала она громко. — И я пришла, чтобы предложить вам выбор. Присягнуть моему дому. Получить защиту, работу и хлеб. Или остаться здесь, как есть.
Мужчины обменялись взглядами. Один шагнул вперёд.
— Женщина не командует домом, — сухо сказал он.
Автандил шагнул вперёд мгновенно. Так резко, что мужчину как ветром отбросило на шаг назад.
— Женщина — нет, — сказал Автандил тихо. — Но она — Ханум. А я — её меч.
Слова прозвучали громче любого крика.
Тамара не успела даже вдохнуть — не ожидала такой прямоты. Её будто обдало жаром.
— И ещё, — добавил Автандил, глядя мужчине прямо в глаза. — Уважай её. Или уважай мой меч.
Тишина упала тяжёлой плитой.
Потом мужчина опустил взгляд.
— Тогда… слушаем.
Тамара медленно выдохнула.
Она повернулась к Автандилу — и едва встретила его взгляд, поняла: он не играл. Он поставил себя между ней и миром так, будто иначе не мог.
От этого у неё пересохло горло.
— Спасибо, — тихо сказала она.
— Я делаю то, что должен, — так же тихо ответил он. — И… то, что хочу.
Эти последние слова обожгли её сильнее солнца.
—
Они провели в долине весь день: выбирали мужчин, говорили с семьями, делили людей по умениям. Тамара записывала всё — на пергаменте, длинными, уверенными строками. Она задавала вопросы о работе, о земле, о ремеслах, даже о старых обидах и клятвах.
Мужчины сначала морщились на её прямоту… а потом сдавались. Потому что она видела насквозь. Потому что она задавала вопросы, на которые не отвечала ни одна женщина их памяти. Потому что она оценивала не по одежде и не по гордости, а по глазам.