До лагеря мы шли молча. Я слушала его шаги — тяжёлые, уверенные — и мерила свои мысли их ритмом. Где-то совсем рядом крикнула ночная птица — резко, пронзительно, как свисток стражника. Я вздрогнула и мысленно выругалась собственной пугливости.
Костёр к нашему возвращению порядком прогорел. Спал как сытый кот, чуть чадя теплым дымком и лениво плюхая редкими огненными язычками. Кучер и конюх уже расположились на своих попонах, подложив под головы скатанные плащи, и сопели синхронно, как два кузнечных меха. Лошади мерно щипали траву у ручья. Рианну должно быть мучали ночные кошмары — из кареты доносилось тяжёлое, сдавленное дыхание и трагическое «мммм» через нос.
— Спокойной ночи, — сказал Дрейкор и, неожиданно для себя, как мне показалось, наклонился и коснулся губами моей руки. Бережно и нежно, не как муж, который уверен, что «ему можно всё», а как человек, который помнит, с какой легкостью вспыхивает шёлк.
— Спокойной, — выдохнула я. И вдруг ощутила, как где-то глубоко-глубоко сдвинулся лёд.
Я забралась в карету и устроилась на своём ложе, намереваясь любой ценой уснуть. Но рассказ Дрейкора резонировали в голове, как удар по камертону.
Девочка у ворот. Пятеро закутанных в плащи незнакомцев. Смех огня, подбирающегося к маленькому, смертельно напуганному ребёнку…
Меня не покидало смутное ощущение, что я что-то упускаю. Что эта история не так проста, как кажется на первый взгляд.
Дрейкор рассказывал обо всём так, будто видел каждую искру, но… я слишком хорошо знала, как память умеет дорисовывать детали.
Филя шевельнулся в кадке, чихнул и тут же затих. Я протянула руку и нащупала гладкую кожаную крышку книги, которую упрямо продолжала называть «недодневником». Меня тянуло написать хоть пару строк, оставить хотя бы пару штрихов — просто чтобы не потерять, не забыть то, о чём только что узнала.
Но книга выскользнула из влажных, подрагивающих пальцев, гулко плюхнувшись на пол. Я тихо чертыхнулась и, чтобы не разбудить Рианну, прижала ладонь к губам.
— Тише, — прошептала я себе. — Всё. Спать.
Глаза закрылись. Огонёк под кожей пальцев привычно попросился наружу, но я не стала его выпускать — слишком близок был костёр, слишком много огня на сегодня.
Я лежала, считала вдохи и думала о том, что иногда самое страшное — это не пламя. Самое страшное — это чужая уверенность, что ты точно знаешь, кто его разжёг.
Я перевернулась на другой бок, уткнулась носом в прохладную подушку и попробовала притвориться, что у меня получается не думать.
Получилось… ненадолго. Но это уже было начало чего-то, что обычно зовут сном.