Дрейкор тоже падает.
Он плотнее прижимает Фиоланну к груди, прикрывает её второй лапой, и как-то умудряется развернуть тело так, чтобы она оказалась сверху, а не под ним.
Площадь содрогается от чудовищного удара. В воздух взметается облако пыли. Дракон дёргается и гулко стонет, бессильно распластав по земле рваные, изломанные крылья. Его форма начинает таять, расплываться, вибрировать, принимая человеческие очертания…
Фиоланна истерично визжит, отползая в сторону и тут же замолкает, захлебнувшись собственным криком.
А я…
Сбрасывая оцепенение я срываюсь с места. Добегаю и падаю на колени рядом с неподвижным телом возлюбленного.
Его кожа холодная и бледная. Веки опущены. Из уголка посеревших губ сочится ярко-алая струйка крови.
Кровь вообще повсюду: на камнях, на лице, на шее, на одежде…
— Дрейкор… — шепчу как молитву, прижимаясь ухом к его груди. — Пожалуйста, родной… очнись… посмотри на меня…
Как в бреду пытаюсь сообразить, что делать дальше. Какую первую помощь нужно оказать?
Мысли путаются. Руки трясутся.
— Нет! Нет, пожалуйста… Не оставляй меня… Я не выдержу… Я не смогу без тебя жить! — Моё отчаяние доходит до точки, за которой уже нет слов.
Мир взрывается болью: драконья сила беснуется и рвётся наружу.
Я успеваю вскочить и отойти на несколько шагов, и сгибаюсь пополам, скрученная жесточайшей судорогой.
Мои кости словно ломают изнутри. Огненная вспышка разрывает грудь. Позвоночник выгибается под невозможным углом. Вся кожа горит так, словно бы на неё вылили ведро расплавленного металла.
Я кричу. Но крик выходит не человеческим, не моим. В этом измученном теле уже практически ничего моего не осталось…
Я чувствую, как руки удлиняются, как пальцы становятся когтями. Как лопатки раздвигаются, будто кто-то разрывает меня пополам, чтобы выпустить наружу крылья. Я падаю на колени — не от слабости, от того, что тело перестаёт быть прежним.
Боль прошивает каждую клетку. Но я с удивлением понимаю, что в ней есть что-то… приятное, очищающее… Она сжигает всё лишнее, ненужное.
Я больше не пустая.
Драконья сила заполняет меня до краёв. Она горит в груди; бьется, как второе сердце. И тогда боль уходит, уступая место ярости; горю, ставшему силой.
Кости заканчивают свой страшный танец. Кожа натягивается, уплотняется, превращаясь в чешую — белую, ослепительную, как первый снег. Крылья распахиваются — огромные, сияющие, будто сотканные из чистого воздуха и света.
Мой рёв разносится над площадью, и воздух дрожит.
Толпа снова кричит. Но теперь её крик другой: не панический, а наполненный наивысшим благоговением и восторгом.