Слова падали в меня, как дождевые капли в потрескавшуюся землю.
И я ответила, не раздумывая – потому что всё внутри говорило то же самое:
– Я люблю тебя!
От собственных слов в меня врезалась дурная, радостная дрожь.
Я обхватила его шею, прижалась всем телом и сказала ему это ещё раз, шепотом, чтобы слушали только звёзды. Потом ещё, чуть громче… И засмеялась на этом пике счастья.
Кор, не теряя ни секунды, сжал меня в объятия, и мы сорвались вниз.
Я завизжала от захватывающего восторга.
В полёте он подрезал крыльями воздух так, что в ушах звенело, и я смеялась от головокружительного упоения.
Приземление было внезапным, но очень мягким.
Коррин спикировал на балкон, который, как оказалось, вёл в хозяйскую спальню его особняка.
Он внес меня в спальню, мягко, как будто я была хрупким сосудом, и в дверь за нами опустилась ночь.
Меня охватил какой-то странный трепет.
Я – женщина, которая знала о сексе многое, но в теле Надин я была девственницей, и это делало всё особенно трогательным: каждое прикосновение – открытие, каждый поцелуй – момент радости и доверия.
Хильсадар смотрел на меня так, будто прикасается не к любимой, а к святыне. Он осторожно стал снимать с меня одежду – его пальцы были бережны, как руки врача, как руки художника, и в каждом его движении было лишь одно намерение – любить.
Наши губы искали друг друга. Мысли отступили, остались только ощущения: тепло руки у лопатки, запах кожи, лёгкая дрожь в коленях, звук собственного сердца, громкий и не нуждающийся в объяснениях.
Коррин был терпелив. Он видел, как я вздыхаю, как нервничаю от чего-то, и давал мне время – пауза, поцелуй, снова пауза. Не торопил и не требовал. Он отдавал мне ритм. Мы как будто танцевали старинный ритуал: сначала знаки доверия, затем обмен дыханиями, дальше – маленькие открытия. Он учил меня дышать так, чтобы принять, а не сопротивляться; я отвечала, открываясь. Каждое наше прикосновение становилось поэтическим действием: нежность смешалась с страстью, осторожность с доверием.
Ночь была длинной. Мы не спешили, мы изучали друг друга, и в этом изучении не было суеты: было ласковое исследование – рук, губ, шёпота. Он вел, я следовала.
Руки дракона знали то, что нужно; его голос – это был мой маяк. В тот момент, когда боль от новизны неприятно царапнула между ног, дракон держал меня так нежно, что мир вздрагивал от полноты ощущений – от того, как за одним дыханием следовало другое, и каждое из них было клятвой: «Мы – одно целое».
Утро застало нас уже совсем другими: не потому, что что‑то изменилось в сути – а потому, что теперь у нас была связь, которую не сотрёшь словами: мы стали истинными. И это не абстракция. Это был тонкий магический узел, который образовался где‑то сердце и мягко циркулировал между резервами наших магических сущностей.