Карим провёл нас через двор. Пригласил подняться по невысоким ступеням в дом.
Говорил он тихо, почти шёпотом. Обращался односложно — одним, двумя словами.
Внутри пахло лепёшками, дымом и запечённым мясом. Стоял душистый аромат риса, щедро сдобренного специями. Небольшая первая комнатка его дома встретила нас неприятной, нервной тишиной.
Я опустился на предложенное место — старую, вытертую кошму, расстеленную прямо на земляном полу, укрытом пыльноватыми коврами. Фокс остался стоять у входа, привалившись плечом к косяку. Тихий замер во дворе, у порога, делая вид, что рассматривает глиняные горшки, выставленные под стеной.
Старейшина топтался на пороге, не решаясь войти. Его пальцы всё так же нервно теребили чётки. Лицо подрагивало, словно он силится нахмуриться, но у него не выходит.
Я взял протянутую мне пиалу с водой. Пить не хотелось, но я сделал глоток, давая Кариму время. Давая ему возможность провалиться глубже в собственную ложь.
— Семья большая? — спросил я, ставя пиалу на низкий столик.
Карим вздрогнул, будто от удара.
— Жена… — выдавил он. — Трое детей. Сыновья… дочка…
— Сколько лет сыновьям?
— Старшему двенадцать… среднему девять…
Он отвечал автоматически, не глядя на меня. Его взгляд то и дело уходил куда-то в сторону, ко входу между комнатами, завешенному старым, выцветшим покрывалом.
— Давно здесь живёшь?
— Всю жизнь. Здесь родился, здесь отец жил, дед…
— Нога, — перебил я. — Откуда хромота?
Он вздрогнул так, будто я ткнул пальцем в открытую рану.
— Несчастный случай… — слова вырвались у Карима торопливо, сбивчиво. — На стройке. Упал с лесов. Давно… пять лет назад. Уже почти зажило…
Он врал. Я видел это по тому, как дрожали его пальцы, как он сжимал край чапана, как его зрачки бегали из стороны в сторону, ни на чём не останавливаясь.
Старейшина, почувствовав мой интерес, забеспокоился. Он шагнул в комнату, заслоняя собой свет из двери.
— Ну вот, Карим, ты ничего не видел, — сказал он с деланной бодростью. — Прости нас, товарищ прапорщик, зря отвлекаем человека от работы. Пойдёмте, скоро стемнеет, а нам ещё три дома обойти…
Я не шевельнулся.
— Подожди, уважаемый, — сказал я, не глядя на старейшину. — Дай человеку договорить.
Я повернулся к Кариму.
— Гончар, говоришь? Хорошая работа. Тяжёлая.
Я медленно обвёл взглядом комнату. Глиняные миски на полках, кувшины разного калибра, несколько необожжённых заготовок, прикрытых влажной тряпицей. В углу — грубый деревянный станок, похожий на те, что используют здесь с незапамятных времён.
И на подоконнике, под узким, затянутым слюдой окном, частично прикрытый старой, засаленной тряпкой, — глиняные статуэтки. Довольно талантливо исполненные ослики и кони. Детские игрушки.