Калитка открылась не сразу.
Сначала тот, кто вышел встречать нас, медленно, как-то неуверенно, щёлкнул засовом, и створка приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё можно было просунуть голову.
На меня смотрел мужчина. Лет сорока, с усталыми, глубоко посаженными глазами и сединой в нестриженой короткой бороде. Он хромал — я заметил это сразу, по тому, как он перенёс вес тела на левую ногу, освобождая правую. Под его не новой, но достаточно чистой длиннополой рубахой угадывалась худощавая, но всё ещё крепкая фигура.
— Салям алейкум, — сказал я. — Карим-гончар?
Он медленно кивнул. Взгляд его метнулся к моим пустым рукам, к Фоксу и Тихому за моей спиной, к старейшине, стоявшему чуть поодаль. К его крепким спутникам, безмолвными тенями застывшим у старейшины за плечами. Взгляд Карима задержался на лице Мухаммед-Рахима. Гончар с трудом сглотнул.
— Говоришь по-русски? — спросил я.
Он ответил не сразу. На несколько мгновений наступила пауза. Слишком долгая для простого «да» или «нет».
— Немного, — выдохнул он наконец. — Учил… в Кабуле. Работал на стройке. Там были… ваши инженеры.
Акцент у него был сильный, слова он подбирал с трудом. Вспоминал каждое медленно, с натугой. А произносил так, словно перекатывал во рту мелкие камешки. Но фразу построил правильно.
— Слышал, что случилось сегодня? — спросил я, не меняя тона. — В кишлаке объявился чужак. Мальчик, которого мы нашли в ущелье, его узнал.
Карим опустил глаза. Слишком быстро. Я заметил, как почти неуловимо для невнимательного глаза дрожит его лицо.
— Слышал… — пробормотал он. — Люди говорят. Я ничего не знаю. Сидел дома. Работал.
Он переступил с ноги на ногу, и я заметил, как дрожит его ладонь, сжимающая край калитки.
— Разреши войти? — спросил я. — Устали с дороги. Воды попить.
Он замер. На одно короткое мгновение в его глазах промелькнуло что-то странное — не страх. Скорее паника, которую гончар с переменным успехом пытался подавить в своей душе.
У него за спиной, из глубины дома, донеслось приглушённое всхлипывание. Женщина, прижимающая к себе ребёнка. Я не видел её, но будто бы чувствовал.
Карим отступил в сторону.
— Входите… — голос его сел. — Будьте дома…
Мы пересекли небольшой, но не бедный двор. Здесь царил порядок: у дувала аккуратно сложили глиняные кирпичи, видимо остатки после стройки. Накрыли их старыми циновками от дождя. Чуть поодаль стоял полный дровник. Рядом — старинный плуг, которым явно много лет никто не пользовался. За домом я заметил небольшой сарай и строение, напоминавшее хлев. Большую глиняную печь, где, по всей видимости, обжигали посуду. Рядом — ограждённую досками площадку, где месят глину.