Я поднялся. Медленно, давая себе время. Подошёл к подоконнику.
Взял фигурку забавного, бочкообразного ишака с растопыренными ногами.
— Сам делаешь. Неплохо выходит.
— Это для дети… — несколько сдавленно ответил Карим.
— Вижу, что ты хороший отец, — я вернул ослика на полку.
— Товарищ прапорщик, — снова заговорил старейшина, закрывая за собой дверь, как бы ограждая остальных пограничников, — давайте уйдём. Вы разве не видите? Вы их пугаете.
Я заметил, как Карим в этот момент буквально побелел. Кровь напрочь отхлынула от его смуглого, украшенного небольшой бородой лица. Но главным, на что я обратил внимание, был взгляд. Дикий. Дурной. Он смотрел на то, что лежало за входной дверью. На какую-то кучу старого тряпья у пустого, видавшего виды железного ведра.
Старейшина, уже проследивший за нашими с Каримом взглядами, буквально остолбенел. Лицо у него сделалось такое, будто бы его прямо сейчас хватит удар.
Я медленно прошёл к углу, где лежало тряпьё. Мои шаги казались чудовищно громкими в наступившей тишине. Тряпьё оказалось рубахой, длинной, тёмной от грязи. Я развернул её. Увидел на боку разрез, не шире клинка ножа. Его окружало большое, коричнево-бурое пятно.
— Чьё это, Карим?
Тишина в комнате стала абсолютной. Я слышал, как за спиной часто, поверхностно дышит старейшина. Как где-то в соседней комнате заплакал ребёнок и тут же смолк, будто рот ему зажали ладонью.
Я обернулся.
Карим с трудом, каким-то изломанным, тяжёлым движением сел на небольшой табурет у стены, опустив голову. Его рука, лежащая на колене, мелко, почти незаметно дрожала. Лицо его было серым, как необожжённая глина.
Он молчал.
— Карим, — сказал я тихо, но в голосе моём не осталось ни капли дружелюбия. — Я хочу осмотреть дом. И двор.
Я сделал шаг к нему.
— Покажи мне всё сам. Спокойно. Без шума.
— Это… Это невежливо, товарищ прапорщик, — бессильно попытался встрять старейшина. — Вы врываетесь в дом к хорошему человеку, а теперь хотите обрыскать его, словно вор. Вы…
Я обернулся к старику.
— Не лгите, Мухаммед-Рахим, — покачал я головой. — Отпираться смысла нет.
Старик замолчал. Его небольшие припухшие глаза заблестели.
— Это… Это не душманы, товарищ прапорщик. Они… Они лишь торговцы коврами, попавшие в беду.
— Торговцев коврами так не прячут, уважаемый старейшина, — ответил я холодно.
— Вы хотите сгубить этого человека? — Старейшина указал сухопарой рукой на поникшего Карима. — Хотите сгубить всю его семью?
— Всё будет хорошо, если вы станете содействовать, — сказал я.
Старейшина застыл без движения. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал.