Чесноков вздохнул.
— Когда мы вышли, у нас отобрали оружие и документы. У кого с собой были личные вещи — тоже. Зачем-то приказали снять головные уборы. Ну а потом часть душманов осталась там, а остальные погнали нас сюда, в эти горы.
— Голубочкин все подбадривал нас, — сказал Суворов обиженно и зло, — но уже тогда все знали, что ничего хорошего нас не ждет…
— Он старался сохранить боевой дух, — нахмурился Чесноков.
Суворов ему ничего не ответил. Только зыркнул на мехвода и снова отвернулся к стене.
— Они все ваши вещи раскидали вокруг машины, — сказал Смыкало, — а документы порезали. Письма попортили.
— Угу, — вклинился Бычка, — будто бы вы сами дезертировали.
— С-с-суки… Падлы последние… — прошипел Суворов.
— Потом вас заставляли принять ислам, — прямолинейно заявил я.
— Да… — немного погодя ответил мехвод. — Но со всеми они не поспели. Проповедник убежал куда-то по делам, и до нас очередь не дошла. А вот остальные…
— Не рассказывай ему… — отрезал вдруг Суворов.
— Чего? — удивился мехвод.
— Не рассказывай!
— А какой смысл скрывать? — с искренним недоумением спросил Чесноков.
— А какой смысл рассказывать? — зло кивнул на него Суворов.
— Я понимаю, — мехвод снова вздохнул, — что тебе пришлось тогда тяжело, Женя. Но нам всем было тяжело. А они имеют право знать, что, пусть мы и сдались, но здесь, под дулом вражьего автомата, держались как следует. Пусть… Пусть и не все…
Чесноков заглянул мне в глаза, как бы стараясь оправдаться, а потом закончил:
— Но большинство.
— И что тут было? — спросил я.
Чесноков глянул на Суворова, тот отрицательно покачал головой — не говори, мол.
— Курить охота, сил нет, — вздохнул мехвод, — аж голова трещит, как охота…
— Если ты не хочешь рассказывать, — сказал я, — то и не обязательно.
Чесноков облизал иссохшие губы.
— У меня бабушка была набожная. Меня одного растила, — сказал он. — Пусть меня в школе и гоняли, что я верующий, а в церковь я все равно часто ходил. Потому как уже с малых лет знал — исповедь облегчает душу.
— Ты собрался ему исповедоваться? — со злой иронией спросил Суворов.
— С тяжелой душой помирать не дело.
— Умный ты мужик, Василь Иваныч, — вздохнул Суворов с тяжелой злостью в голосе, — умный, а дурак…
Мехвод никак не прокомментировал его слова.
Несколько мгновений он собирался с силами, чтобы пробудить в памяти страшные картины недалекого прошлого.
— В общем… Первым он спросил у нашего старшего сержанта, — наконец выдавил из себя Чесноков.
Суворов бессильно заматюкался.
Игорь Белых после слов мехвода принялся еще быстрее раскачиваться.
— Проповедник говорил, что мы будем жить хорошо. Что каждый из нас получит жизнь, землю и жену, если мы согласимся принять ислам и воевать против своих же. Командир наш не согласился…