Запнувшись, женщина внезапно вывернула руку с факом за спину и, не оборачиваясь, вышла за ворота.
Рома вернулся в дом, все еще кипя от гнева. Руки его сами собой сжимались в кулаки при мысли, что эта коза позволила себе с ним таким тоном разговаривать и даже не выслушала его предложение. Он не собирался забирать Арсения. Изначально. Он хотел всего лишь стать ближе, участвовать в его жизни, сделать все, чтобы мальчик привык к нему постепенно, войти к нему в доверие, но теперь… Рома не знал, как он поступит теперь, но был точно уверен, что вся эта дурно пахнущая ситуация завершится в его пользу. В конце концов, есть суд, самый гуманный суд в мире, и он будет вынужден обратиться в него, если Светка не переменит решение. Она должна его изменить, не может быть, чтобы все это так вот закончилось. Ну а если она решит воевать, то он и на это готов.
Вернувшись в дом, Рома зло вылил тесто в унитаз, кинув миску с грохотом в раковину. Не делал оладьи столько лет и нечего было начинать! Разошелся! Размечтался! Сказочник хренов!
Горькая обида сдавила его сердце, захотелось утопить ее, проглотить, выкинуть из себя. Он открыл бар, достал бутылку пятнадцатилетнего виски и залпом выпил из бутылки несколько больших глотков, затем тяжело опустился на стул, включил телефон и вновь уставился на цифры «99.9%».
Вылетев со двора и крепко сжимая в руке ручку своей сумочки, я промчалась мимо удивленного мужчины, что стоял возле своего заведенного автомобиля у соседних ворот, разглядывая меня с явным интересом. Он был армянской наружности, весь кругленький, уютный, явно давно и прочно женатый, но вслед я услышала:
— Ццц, красавица, куда так торопишься?
Желание показать и ему фак я подавала с огромным трудом и помчалась дальше, внутренне кипя и даже пока не помышляя вызвать такси. Когда ноги куда— то несут голову, ею лучше думается. Поэтому я очень быстро миновала ряд дворов, придомовая территория которых была вразнобой усажена разными растениями и обихожена садовниками, но в целом смотрелось неплохо. Южный колорит и тут носил свой отпечаток — на углу улицы росла жердела, а с другой стороны шелковица, под которой асфальт был черным.
Чертыхнувшись, запачкав свои белые босоножки, я гневно фыркнула, раздувая ноздри, и помчалась дальше. Эдак я и до Красной (улица в центре Краснодара — прим.авт) добегу и не запыхаюсь. Надо сбавить темп. Погони нет, а я все ж-таки на каблуках.
Но каков гад, а! Провернуть такое за моей спиной! Это ж сколько он вынашивал идею, что Арсений его сын? Не одну неделю точно. А я-то уши развесила, в трусы ему залезла, вытворяла такое вчерашней ночью, о чем приличной женщине подумать страшно, не то, что исполнять. А он!